22:36 

Глава 3.

leabhar
Настоящий мужчина должен увидеть свое отражение в трех вещах: в лезвии меча, в глазах женщины и в прозрачном сверкающем камне олтея. Так говорит старинная триада хету.
Из этих трех вещей он был знаком разве что только с мечом, да и то предпочел бы никогда его больше не видеть. Потому что в этом зеркале отражались не только его глаза, глаза испуганного Сорокалетней войной четырнадцатилетнего мальчишки. В нем также отражалась Смерть. Отражались опустошенные деревни, женщины в разорванных платьях, друзья, на груди которых распускались красные маки и взвивались алые петухи...
Так он думал, пробираясь сквозь густые заросли жесткого кустарника, уйдя уже далеко вглубь леса. Как золотой фазан в небо взлетало Солнце. Первый рассвет первого дня едва поднимающегося на ноги года. Первый день сделавшего оборот времени, расколовшегося о собственный нулевой меридиан. На самом деле, если бы сейчас кто-то спросил его, куда он держит путь, то он, скорее всего, просто пожал бы плечами. То-то бы удивились прохожие люди и странники! Мало того, что идет в самой чаще леса, куда смертным и заходить нельзя, ибо всем известно, что за негласную межу, отмеченную ручьем за первым перевалом, дорога людям запрещена, так и сам не знает куда идет. А за межой таким, как он, не место. Там девы озерные живут, кожа синяя, прозрачная, волосы в раковинах, в руках - ивовые прутья, взгляд печальный и словно туманом оплетенный. Взглянешь такой в глаза - и не вспомнишь больше ни род свой, ни племя. В норах самой чащи прячутся гвены, похожие на бледных, очень худых детей, а на деле - уволокут под землю, и солнечный свет вовеки веков не увидишь, разве что только во сне. Жили там хищные птицы, на лету способные вырвать из груди сердце, с острыми клювами и жесткими чешуйчатыми гребнями на головах, наподобие драконьих. И - самое невероятное - в пещерах лесных, вход в которые завален сухой листвой и дерном, спит войско, позабытое дьяволом, оружие их грудой сброшено на речное дно, а забрала черных шлемов закрывают глаза от солнечного и лунного света. Но если проснутся воины, то от них уже ни один не спасется. Вскочут на своих скакунов, в которых сваленные грозой деревья обратятся, и поскачут за тем несчастным, и гнать его будут, покуда не выбьется он из сил и не сойдет с ума, ослепленный сверканием гематитовых доспехов, оглушенный звоном поднятых со дна мечей, с которых, словно черная кровь, будет капать темная илистая вода.
Не ходят в таких лесных глубинах смертные, за межой таким, как он, не место. А где ему место? Он шел по освещаемому первыми красноватыми отблесками лесу и думал, что, возможно, волею судеб, он оказался сейчас ближе к этим существам, чем к собственным братьям, которые еще спали в этот ранний час, утомленные празднованием ночи Перелома Времени. С какой-то странной самоиронией он подумал о собственных мыслях минувшей ночи: не там и не тут, не с теми, и не с другими. И, временами, даже не может узнать в зеркале собственного отражения. Чем не лесной дух, наподобие гвенов или домунов?
Миро говорила, что такие состояния, когда ты, не будучи ни там, ни тут, оказываешься нигде, являются безумно важными... Он тогда так и не понял, почему именно. Миро вообще обладала своим особенным, если бы так можно было сказать - природным, умом. Никогда не судила по первому впечатлению, и сама раскрывалась медленно, как тяжело сдвигаемый засов деревянного сундука, открыв крышку которого, можно было долго перебирать драгоценные ткани и гобелены. Она думала, что все это ей рассказывает музыка, все эти истории, о русалках, ждущих своих женихов, королей Ирантия, на кромке прилива, не на суше и не на воде, о героях, нашедших свою смерть в сумерках, не днем и не ночью, о поэтах, увидавших будущее на дорожной обочине или на лесной опушке.
Подумав о Миро, он вспомнил о лютне. Жаль, конечно, что лютня осталась дома, и ему пришлось уйти, даже с ней не попрощавшись. Ничего. Она славно послужила, пусть отдыхает дома, может быть, однажды он еще увидит их с Миро инструмент. А пока, нужно будет в первом же городе купить новый. С красивым округлым корпусом и, хорошо бы, с узорами на грифе. Такие узорчатые лютни и мандолины он однажды видел на одной ярмарке, когда к ним в селение еще до войны приехала странствующая труппа музыкантов. Красивые, как последнее дыхание звезд на рассвете.
Так думал он, шагая между деревьев. Лес поредел. На дереве с неизвестными ему темно-фиолетовыми плодами заливалась пением тонкогрудая аэнора.
"Война и близость смерти обостряют все чувства, и ты это знаешь," - сказал он, глядя вверх на птицу. А к чему сказал это, неизвестно. Просто припомнилось. Завороженный ее незатейливой песней, он остановился, распустил завязки, туго стягивающие плащ у самой шеи, снял капюшон и зажмурился от солнечного света, брызнувшего прямо в глаза. Запрокинув вверх голову, он слушал лесную аэнору, и мысль его уносилась вдаль за этим звенящим пением, странствовала в невидимых, неизвестных и очень далеких мирах, ныряла в заповедные заливы океанов и взлетала ввысь, проносясь над незнакомыми ему лазоревыми долинами, усеянными широко распахнутыми серебряными озерами. Замерев на месте и опершись рукой на ствол дерева, он слушал ее, закрыв глаза, когда неожиданно, странный треск позади него заставил его вздрогнуть и обернуться. Испуганная аэнора в последний раз издала звенящую трель из самой груди и улетела прочь.
По привычке, оставшейся у него с военного времени, он сразу принял оборонительную стойку, но затем в растерянности опустил сжатые кулаки. Держа в руках полные вязанки хвороста, на него смотрела женщина, лет тридцати пяти, высокая и худощавая, с длиными светло-русыми волосами, собранными в низкий хвост на затылке простой темной лентой. Одета она была по старой моде, такие платья носили, пожалуй, лет 10-15 назад, зато аккуратно, а на груди у нее висел никогда им прежде не виданный амулет, подвес в форме темно-зеленого мотылька с золотыми прожилками на крыльях. Он продолжал молчать и таращиться на женщину, когда она спросила: "Ты кто, мальчик? И как здесь очутился?" Говорила она очень уверенно, тихим и спокойным голосом, словно не было ничего странного во встрече двух смертных посреди дикого царства сверхъестественных существ. Сперва он подумал, что и она тоже не одной с ним природы, что эта высокая женщина с непонятным ему талисманом на шее, должно быть, какая-то лесная хранительница, одна из духов, обитающих среди деревьев и ведающих сроками, когда деревья становятся красно-золотыми, а когда - опериваются зеленым пухом, словно молодые птенцы аэноры. Но, заглянув в ее серые глаза, он понял, по таящейся в них печали, что перед ним обычная человеческая женщина, ибо такую грусть могут чувствовать только смертные, а для бессмертных она - что рябь на воде.
Зато она вовсе не казалась удивленной. Ее спокойствие было непоколебимым, и появление в чаще молодого мужчины в первый день нового года не могло его нарушить. "Как ты здесь очутился?" - повторила она, не дождавшись ответа. Не двигаясь с места, он пожал плечами: "Я не знаю." И добавил, ожидая ее удивления: "Я и вправду не знаю." Но женщина, казалось, поверила ему с первого раза, так же невозмутимо кивнула и произнесла, растягивая слова: "Ну... Хочешь, пойдем со мной. Выпьешь воды и сможешь продолжить путь. К тому же, - добавила она, в первый за все время раз ухмыльнувшись уголком губ, и в ее глазах зажглись озорные искры, - твой плащ слишком грязный и рваный, и было бы неплохо его починить, прежде чем ты доберешься до города, где тебя примут за безродного бродягу." "А я и есть безродный бродяга," - с вызовом в голосе сказал он. На это она лишь глянула на него исподлобья, вновь ухмыльнулась и отрицательно покачала головой.
"Как тебя хоть зовут?"
"Амрон," - сказал он, слегка помедлив. "Амрон, это значит "песня аэноры" на нашем языке."
"Ну что же, Амрон, - сказала она, - руки я тебе протягивать не стану, как видишь, обе у меня заняты, но раз уж тебе случилось оказаться в лесу в такой день, то добро пожаловать в мой дом. Меня зовут Фиорона."
Она отказалась, когда он предложил помочь ей донести хворост, и ловко спрыгнула с мшистого холмика, на котором стояла, тут же скрывшись в густых зарослях кустарника лейны. Ему пришлось поспешить, чтобы успеть за ней. Она прекрасно ориентировалась в лесу, юрко, словно лисица, передвигалась в густой зелени, выискивая запрятанные тайные тропы, и даже не оглядывалась, чтобы проверить, идет ли он за ней.
Спустя некоторое время, ему показалось, что прошло около получаса, они вышли на небольшую поляну, скрытую зарослями хвойных деревьев. Посреди поляны рос огромный раскидистый сикомор, а под ним ютился крохотный домик с соломенной крышей и закрытыми, расписанными киноварью, ставнями.
"Ну вот мы и пришли, Амрон," - произнесла Фиорона, открывая дверь.
Внутри оказалось довольно уютно, хотя убранство единственной комнаты было довольно скромным: стол у окна, пара стульев да лежанка в углу. Фиорона быстро сняла с него плащ и устроилась на сундуке с работой, достав из висящего на поясе холщового мешочка иглу и нить. Амрон неловко замер на пороге комнаты, потирая лоб и озираясь. Еще вчера он был в это время дома, они с Килианом готовились к празднику, убирали сад от опавшей листвы и сорняков, а вот уже день спустя он находится по другую сторону леса, в доме незнакомой женщины, и не знает, право, что сказать. Слишком много всего.
"А почему ты ушел из дома?" - спросила она, не поднимая глаз от шитья, и он вздрогнул, потому что ему показалось, что она читает его мысли.
"Думаешь, я читаю мысли? - улыбнулась сама себе. - Вовсе нет. Просто когда долго живешь в лесу, учишься быть внимательным к мелочам. А у тебя все на лице написано."
Он задумался. "Я всем приношу несчастья."
"Смешной ты. Молодой и глупый," - она даже подняла глаза, отвлекаясь от работы. "Какой же ты еще молодой." Она замолчала, внезапно посерьезнела и закусила губу, опустив руки на колени и глядя в никуда погруженным в саму себя взглядом. "Мой муж тоже когда-то таким был."
Фиорона помотала головой, словно разгоняя сгустившийся над головой туман, и вновь принялась зашивать подкладку плаща.
Амрон не знал, что говорить и делать. Решившись, он задал самый неподходящий вопрос: "А что с ним стало, с вашим мужем?"
Она не подняла лица, но он заметил, как ее тело напряглось, словно струна арфы с чересчур подтянутым леверсом. Несколько секунд Фиорона молчала. Затем выдохнула, и этот выдох вырвался из ее груди тяжелым прерывистым стоном, как груда камней, падающих с обрыва.
"Он не вернулся с Сорокалетней войны."
"Прошу прощения за этот вопрос..." - начал было он, досадливо потирая затылок, но она его прервала:
"Ничего. Ты знаешь, тебе - даже хочется рассказать эту историю. Хотя, возможно, тут и нечего рассказывать...
Понимаешь, Амрон, нам было, как тебе...А сколько тебе сейчас? Девятнадцать?"
"Двадцать."
"Двадцать? Ну вот и нам было по столько же. А когда Лерею исполнилось двадцать четыре, его призвали на войну. Так он и ушел тогда."
"Но ведь война то шесть лет как кончилась," - возразил Амрон, сам не зная почему. Но ведь и вправду, шесть лет прошло, все уже вернулись. Все, кто мог вернуться.
"Намекаешь, что Лерей умер?..."
Он молчал. Что сказать женщине, которая не видела супруга около десяти лет, или больше, и ждет его с войны, которая завершилась шесть лет назад, да так, что уже на сожженных ею нивах заново колосится хлеб, а женщины, бывшие во времена сражений девочками, уже сами рожают детей?
"Он не умер."- Она подняла лицо и так посмотрела на него, что он опустил глаза, не в силах вынести остроты ее взгляда. Миро говорила, что есть такие взгляды, и есть такие слова, которые режут острее любого лезвия.
"Он не умер, Амрон, - повторила она. - Он просто не мог умереть. Понимаешь, я не то чтобы верю в то, что он жив. Я просто знаю это. А знание подчас надежнее веры. Я не знаю, может он где-то заплутал, может, где-то живет в других странах, потеряв память, или - свой путь? Но однажды он вернется. Он придет, Амрон, обязательно придет. И моя вера в него станет маяком, по которому он найдет, куда вернуться."
"Откуда вы?" - спросил он неожиданно.
"Из Тирны. Мы оба из Тирны. Сейчас спросишь, почему же я живу в лесу, а не дома? Так я отвечу тебе, Амрон. Отвечу прежде, чем ты спросишь. Как ты сам сказал, Сороколетняя война кончилась шесть лет назад. За год, что следовал после Финальной битвы у Баллигари, в Тирну возвратились те, кто не пал в войне, те, кто был в состоянии вернуться в родной дом. Лерей не вернулся. Но я ждала его. Каждую ночь зажигала в окне свечу, чтобы он знал, куда идти. Прошел еще год. Односельчане стали выражать мне соболезнования. Но я не слушала их. Мало ли, что могло случиться? Кто-то вернулся, кто воевал поближе к Тирне, а кого-то, возможно, дороги унесли далеко-далеко от наших краев, так далеко, что много же времени потребуется смельчаку, пожелавшему вернуться. На третий год, сестра принесла мне синюю шелковую ленту с вышитой черной волчицей. Такие ленты у нас, знаешь, носят на левом предплечьи вдовы. Но я посмеялась над сестрой и прилюдно сожгла ленту. Тогда то по селению и поползли слухи, что я, дескать, сумасшедшая. Обезумела от горя. Ну... Для них, разумеется, если ждешь мужа с войны три года, и не подыскиваешь нового, это странно. Очень странно хранить огонь для того, кто умер. Странно хранить верность призраку, застилая постель старыми простынями, читать супружеские молитвы, призванные сохранить живых, и упоминая в них имя давно умершего. В наших краях ушедший и умерший - суть одно. На четвертый год люди отшатывались и детям говорили, чтобы на меня не смотрели. Не смотри на нее, Лисса, не смотри, а то сглазит! Она сумасшедшая, Лисса, ибо надо быть действительно безумной, чтобы ждать супруга живым с войны, которая кончилась четыре года назад. А я не безумная, Амрон, - она рассмеялась. - Я просто верю ему... Знаешь, потом мне все эти досужие толки и пересуды надоели, и я решила из Тирны уйти. Построила домик себе в лесу, скромно, но мне нравится, и поселилась тут. Лерей найдет меня, где бы я ни находилась. Дело ведь не в том, где я, и где он. Дело в том, что мы были очень похожи, а две схожие вещи - суть одно, и потому ничто в целом свете не в силах помешать нам встретиться. Мы едины, Амрон, и я не чувствую той половиной души, которая поселилась во мне от него, что он мертв. Но людям не понятны такие вещи, Амрон, а ты другой, у тебя в глазах что-то, что мне напоминает о музыке ветра. Потому я сказать хочу: если кому-то суждено столкнуться, кому-то, очень похожему друг на друга, то такие существа не могут не встретиться. Это звучит, как колдовство, или как детская шутка, но, можешь мне поверить, это абсолютная правда."
Сказав это, Фиорона улыбнулась своими серыми глазами, очень мягко взглянув на него, и поежилась от ворвавшегося в окно сквозняка. Несколько секунд они смотрели друг на друга, соединенные общей правдой, в которую оба верили не разумом, но странным предчувствием в душе. Ему показалось, что перед ним не живая женщина, а явившееся ему видение, сивилла, пророчествующая о прошлом и будущем. Но тут Фиорона рассмеялась и мотнула головой: "Господи, а ты все и стоишь на пороге, как нежеланный гость! Проходи давай, бери вот тут под столом в корзине что-нибудь поесть, садись, а лучше вообще ложись вот сюда, спать. Всю ночь скитался по лесу, неудивительно, что клюешь носом..."
Сказав это, она принялась насвистывать себе под нос мелодию, ловко разглаживая складки, образующиеся на плаще от шитья, и, казалось, не обращала на него никакого внимания.
Амрон еще некоторое время постоял в растерянности у порога, но затем выдохнул, потряс руками, чтобы их размять, и, выпив почти полный кувшин фруктового вина, уселся на лежанку. Нервное напряжение, переживаемое им за ночь, начало сказываться, и он почувствовал дикую усталость, севшую ему на плечи, как коршун с когтистыми лапами. И он сам не успел заметить, как глаза его закрылись, и он погрузился в глубокий сон, полный странных и невиданных им ранее образов. Перед ним, в сиянии огромной белоснежной Луны, скользили по зеркальной глади залива стройные корабли с рострами в форме драконьих голов, и на парусах были изображены подведенные синим глаза с лазоревыми зрачками...

URL
   

Mo leabhar

главная