22:37 

Глава 4.

leabhar
Вечно рядом с тобой тот, кто находится в твоих мыслях, пусть даже сам он далек от тебя. Бесконечно далек от тебя тот, о ком нет ни единой мысли, пусть даже он и стоит подле. Так гласит одна из пословиц народа хету.
Она сидела в главной зале замка, раскачиваясь в просторном кресле, и полы ее длинного серебряного платья с неровно выкроенными краями стелились вокруг кресла, как завивающиеся на ветру виноградные лозы. Звук лопнувшей струны заставил ее проснуться несколько часов назад, рано, еще затемно. И дело даже не в том, что кто-то из братьев неудачно настраивал гитару, а словно какая-то иная струна лопнула и, может быть, даже вовсе не здесь, а в другом месте, в другом мире - и непонятно от чего, но от этого она не стала менее слышимой.
Для старых людей и людей пожилых воспоминания составляют смысл их каждодневного существования. Как обед или ужин. Всегда должно быть отведено несколько часов для прошлого, несколько часов - как ежедневно приносимая жертва минувшим дням. Словно по неписаному закону надлежит отрезать острым ножом части настоящего и бросать их в пасть прошлому. И в каждой семье, особенно по вечерам, по старой традиции, садятся вкруг очага и на время забывают о настоящем, уносясь в воспоминаниях и старинных напевах в давно прошедшие дни и ночи, рассказывая о молодости, или о детстве, или о том, что случилось совсем недавно, но уже относится к сфере правления прошлого. Для старых людей и людей пожилых рассказы о прошлом являются конвертом, мягким и теплым покровом, который хранит их от невзгод и недугов настоящего. Для молодой женщины, живущей воспоминаниями, они становятся орудием пытки.
Этне смотрела на танцующий в камине огонь, но в его серебряных переливах, похожих на жидкий расплавленный металл, ей виделись картины старого времени, которые на фоне огня проступали, как оттиски гравюры на дереве.
Была зима. Они с Эндомиэлем шли через лес, и снег падал сияющими хлопьями, устилая холмы и перелески. На лесных полянах сквозь запорошенную снегом траву прорастал энильриорей, пахнущий сладко - как мечта или легенда, вспыхивая белыми светящимися лепестками в ореоле мерцающей пыльцы. Она тогда, помнится, ужасно замерзла и даже не смотрела на брата, идущего рядом и, казалось, не замечавшего мороза. Время было позднее, ночь, и тьма сочилась сквозь густую листву. Лунный свет, стекающий с веток, падал на дорогу неровными полосами, чередуясь с тенью лесных деревьев с толстыми переплетенными, как свечи, стволами. Да и сама Луна, как восковая свечка, оплывала в небе, и пятна света на черной земле были что капли белого воска на гладкой поверхности или на дорогой ткани.
Они вышли к заливу и долго стояли у самого обрыва, глядя на Луну, распахнутую веером на полнеба, и волны залива ловили своими темно-синими ладонями ее серебряные монеты, перекатываясь к берегу с глухим ропотом. Прилив.
Это случилось за месяц до того, как Эндомиэль исчез. Разумеется, она тогда и представить такого не могла. И все же, что-то заставило ее сказать, тяжело выдохнув: "Эндомиэль?..." "Да, сестра," - отозвался он, не глядя на нее и устремив взгляд куда-то далеко-далеко, так далеко, что она испугалась, что он, стоящий сейчас с ней, на самом деле вовсе не с ней, а за много, много тысяч миль от нее, испугалась, что не может узнать его мысли, и что в них, в этих мыслях, какая тоска и какие желания - одним богам ведомо. Она ничего не сказала, потому что показалось, что он не слушает. Но он слушал. Всегда кажется, что молчащий - к тебе безразличен. Но может он просто - внимателен?..
"Этне...что?" - спросил он наконец, а она вздрогнула. Чем дальше молчала, тем безумнее и глупее ей казались собственные слова, она уже хотела сказать - ничего, Эндомиэль, не важно - но вместо этого слова сами перелились, потому что она была полна этими словами, видят боги, и ночь, и волны залива - слишком полна этими словами, и они сами хлынули через край, как льется вино из переполненного кувшина.
"Пообещай мне, Эндомиэль, пообещай... Пусть пройдет много сотен лет, и твои дороги сплетутся в длинную нить, свитую клубком, пусть твое оружие узнает песни крови много тысяч раз, пусть синеглазые женщины не оставляют тебя в покое много сотен ночей в чужих странах за морем, пообещай, что где бы ты ни был, с кем бы ты ни был, всякий раз, когда ты увидишь Луну - серебряную Луну Эхалая, или иные Луны - черные, желтые и фиолетовые, в мире под двумя, тремя, или под тысячью лун, ты вспомнишь обо мне. Пообещай мне, потому что я никогда не отпущу тебя, если это не так, что глядя на Луну, ты всегда вспомнишь меня с ветвью аниссы в волосах, вспомнишь, как светится распускающийся по ночам энильриорей, вспомнишь, что мои глаза каждое утро меняют цвет. Пообещай мне, Эндомиэль, думать обо мне всякий раз, когда смотришь на Луну."
Не надо было этого говорить.
Он разозлится.
Он не разозлился. Он просто странно посмотрел на свою сестру, глазами, какие редко у него бывают, потому что обычно он прячет такие взгляды у себя в глубине. Она потом вспомнит этот момент, и будет проклинать его, потому что всякий раз когда она оказывалась близка к тому, чтобы возненавидеть предавшего их брата, она вспоминала этот взгляд. О, он умел смотреть с нежностью. Ни один так больше не умел. Глаза у него тогда становились черными, как смола кайсидского дерева, и очень блестящими. Проклятье. Никогда бы это не вспоминать.
А у нее была другая судьба, были другие пути, потому и глаза не походили на глаза брата. Есть земли, где судьбу читают по линиям на ладони, по следу от ступни на песке, по первому крику. В Эхалае испокон веков судьбу читали по цвету глаз. У Эндомиэля глаза были черные, или - золотые, как мед. А у нее - каждое утро разные. Прозрачно-зеленые, если тепло, и бирюзовые, как северное сияние, если холода, уходящие в темно-синий, когда она волновалась, и в цвет мутной зеленой воды, когда уставала. Множество цветных бликов, изменяющихся, как камешки в калейдоскопе.
Рождением у них с братом было установлено, что общей дороги не будет. Не пытайся изменить судьбу, девочка. Зажигай не зажигай свечи, он ушел, ушел навсегда, и едва ли помнит о тебе, глядя на розовые луны других миров.
Около месяца назад, когда служанка принесла ей в покои шерстяной полог - холодало -, она спросила: "Как ты думаешь, что это значит? Это значит, что он никогда меня не любил?"
Ее поразила уверенность и невозмутимость, с которой старая служанка посмотрела на нее, кладя покрывала на постель. "Ну... Раз он так исчез без предупреждения, значит, и не любил никогда, госпожа. Что тут еще подумаешь..."
Странно. Странно, как можно одним словом, одной фразой убить быстрее, чем обухом топора.
Вот только ей показалось, что пол под ногами качнулся, как будто она стояла на волне, а не на камне, и в глазах почернело, словно навсегда погасли звезды, и тьма проглотила окрестности. Никогда. Никогда. И кровь перестала пульсировать в пальцах. Губы сразу стали ледяными и синими.
Этне сидела в кресле у огня, и воспоминания клубились вокруг нее ледяным дымом. Призраки, призраки так ее и измучают. Наконец то ее найдут мертвой, и даже не в постели, как и подобает. Мужчине должно погибнуть в битве. А как должно умереть женщине, слишком гордой, слишком уставшей, и все же - гордой, чтобы признать, что она тоскует? Достойно ли это, скончаться у окна в ожидании возлюбленного и брата? Не все битвы, ай, как же больно, не все битвы происходят на полях сражений, не все войны ведутся сталью и медью. Есть иные, гораздо более страшные и смертоносные битвы, происходящие каждую минуту в тишине и в одиночестве, даже без оружия, когда ты бьешься с демонами за то, чтобы твою душу не утащило в бездну безумие, и последние силы не оставили на растерзание ночи.
"Ты мрачная," - сказал Эноэт, входя в залу.
"Не смешно, - ответила она, обернувшись, и все-таки улыбнулась. Я просто немного устала."
"Вот врать ты никогда не умела, - заметил он, поднимая бровь. О чем ты думаешь?"
"О том, что я не хотела ждать. Я не хотела никогда никого ждать, Эноэт. Я жду поневоле. Меня заставили. Но я не жалуюсь, только ты не подумай, что я разнылась."
"Да я знаю, знаю, Этне, ты никогда не жалуешься, ты очень сильная, сестра... Все будет хорошо. Эндомиэль вернется домой. Сама же знаешь, что у него свой путь, но даже если эта дорога увела его за много миль, он не перестал быть нашим. Расстояние не меняет крови, он всегда останется нашим братом, что бы не случилось. Он все равно ближе к нам, чем к тем, кто сейчас оказался с ним рядом волею богов, потому что это общая кровь, и нет ничего сильнее крови. Эта кровь однажды заставит вас, не сговариваясь, прийти в одно место, где вы вновь увидитесь, так же, как зов крови заставляет животных из одной стаи держаться вместе и находить своих. Только должно пройти время... Для всего нужно время, сестра. Нужно время цветку, чтобы развиться в плод, и плоду - чтобы вызреть и стать спелым. Не срывай и не подгоняй времени, Этне, не срывай недозрелых плодов... Все Настоящее - сложно по своей сути, и ему требуется больший срок, чтобы поспеть."
Она встала: "Три года, Эноэт, три года. Знаешь, а я только что решила, что не буду больше ждать. А к чему? Зачем?... Он давно забыл меня, Эноэт, пока ты тут говоришь о нашей общей крови, Эндомиэль уже где-то там в другие глаза смотрит, и песни свои поет другим... Я бы его давно ненавидела, если бы могла..."
Она осеклась, потому что сказала страшную и лживую вещь, и сама поняла, что это неправда.
"Как же мне иногда хочется тебя ударить! - не вытерпел Эноэт, скорчив недовольную мину. Сама то хоть веришь, во что говоришь? Ты многого не помнишь, сестра, а я помню. Это твой путь, и он таким был с самого детства. Ждать - для тебя это самое верное состояние. или ты не помнишь свою любимую легенду, которую я тебе рассказывал, когда ты была маленькой и сидела на подлокотнике кресла со своей первой 9-струнной арфой?"
"Какую легенду?" Она посмотрела на него с недоумением, подошла ближе к камину и взяла с каминной полки непрозрачный матовый камень, в гнезде из серебристых бубенцов. Старый подвес. А в этом подсвечнике стояла свеча, от которой прикуривал Эндомиэль.
"Уже и забыла? Ну как же, помнишь, историю о женщине, муж которой не вернулся с войны. Война давно прошла, а она все ждала его и ждала. И жители ее деревни сочли ее сумасшедшей, потому что они не верили в то, что он жив. А она это знала и потому не могла поступить иначе. И тогда эта женщина ушла жить в лес, и жила в домике на поляне, и все равно ждала его, и каждую ночь зажигала на подоконнике фонарь, чтобы он увидел меж деревьев этот огонь, и пошел к нему, как мореход, направляющий курс на маяк... Это твоя любимая легенда, Этне. Ты ростом не доставала до доски стола, а уже тогда сказала, что ты и есть вот эта женщина, и ты не считаешь ее сумасшедшей, потому что она все верно делает. И знание подчас надежнее веры."
Она молчала. что на такое сказать?
"У тебя есть время, время, которое впоследствии ты будешь тратить на него. Радуйся времени, радуйся одиночеству. Пока ты одна, ты можешь думать, ты можешь мечтать. Пиши музыку."
Когда он ушел, она попросила сделать себе арфу с декой в форме изогнутого фениксового пера, чтобы она напоминала ей о том серебряном кольце, что он носил на пальце. Струны от прикосновений на ней колебались полукружием, оставляя за собой в воздухе радужный след. Эноэт прав. Надо писать песни, надо музыкой наполнить замок, чтобы вытравить проникшую во все углы и щели тоску. Словно почувствовав ее мысли, в соседней комнате заиграла скрипка. Анориэль. Она подошла к окну и выглянула. Перед нею, как на ладони, лежала серебряная долина Эхалая, вдали - блестел залив. В свете восходящей Луны искрами то тут, то там вспыхивал и распускался энильриорей.

URL
   

Mo leabhar

главная