leabhar
"Это были женщины, не имеющие ни дома, ни детей. Свободные, как ветер" (У.Б. Йейтс)

Мгновения летят - что песчинки, уносимые ветром, и ничего не происходит, и все-таки - происходит.
Поликсена сидела в кресле, обитом темно-красным, почти черным, бархатом и слушала, как от одиночества скрипят ее зубы. Брови у нее были как луны, а рот - как отрезанный ломтик яблока.
Она смотрела на выступающих перед ней в честь званого вечера танцоров и думала о том, что один из трех делает арабески ловче и быстрее, а двое других, хотя и стараются, как могут, все же не поспевают за ним, отставая на доли секунд. Должно быть, это оттого, что время внутри первого текло быстрее, чем у остальных. Время внутри самой Поликсены текло невероятно быстро, как горный поток, стремящийся в долины.
Поликсена плавала в одиночестве, как рыба в воде. Столь велико оно было, что по ночам она чувствовала, как отрастают ее темно-русые волосы. В каждом зрачке у нее было по обернутой черным шелком луне, а в ушах - серьги в форме спелых слив. Каждое утро около четырех часов из слив вылуплялись дрозды с веточками тмина в клювах, но даже их пение не скрашивало поликсениной одинокой тоски.
Раз в месяц, в третий четверг, она видела сон. Один сон в месяц. Больше она никогда не видела снов. В январе ей снился молодой мужчина - высокий и длинноволосый. Все его тело было покрыто тонким слоем перламутровых раковин, а за ушами висело по рыбине. Поликсена думала, что это Иисус Христос, потому что в руках он держал серебряный поднос, похожий на тот, который принесли Саломее с усекновенной головой Иоанна Крестителя, испещренный выцарапанными дождем узорами, на котором лежали кусок ржаного хлеба и свечной огарок. Кроме того, в январе был поликсенин день рождения, она ходила ставить свечку в собор Св. Витта, так и не достроенный Петром Парлержем из Гмюнда из-за гуситских войн, и покрывала голову шарфом из темной органзы, притаившись в темных нефах.
В феврале - если год, конечно, не был високосным - сон приходил на три часа раньше обычного, около двух часов ночи, и Поликсене снилось, что она стоит в мерцающей звездами пустоте на треугольном куске земли, переливающемся всеми цветами радуги, и огромный волк, белоснежный как слоновая кость, грызет ее окровавленную лодыжку.
Март для Поликсены из рода Брживоев был месяцем забвения. Всякий раз проснувшись, она тут же забывала, что ей снилось.
В апреле ей снился листопад, который падал не с веток, а прямо с неба, тысячами лазоревых и жемчужно-серых листьев. Этот листопад продолжался и в майском сне, но кроме листьев с неба падали еще и душица, и шишки хмеля, и мелкие желтые цветки, похожие на ветреницы, названия которых Поликсена не знала.
Июнь был месяцем без сна. Словно спустя полгода ежемесячного появления по ночам, сон уходил на покой.
Он возвращался в июле - во второй вторник месяца, ровно в шесть утра. И она видела загорелое небо, следы копыт на песке, дюны, пахнущие дымом, и густые синие туманы с запахом сандала и мускуса.
В августе в сон Поликсены приходил незнакомый юноша - высокий и темноволосый, со смуглой кожей, выжженной солнцем, и глазами желтыми, как гречишный мед, в которых зрачки запеклись, словно черные застывшие в янтаре насекомые. Это была единственная ночь, в которую Поликсена начинала плакать и слышала, как от одиночества скрипят ее зубы и внутри лопаются капсулы с эфиром и кровью, наполняя покои пряным запахом розового дерева. Ее волосы начинали расти быстрее и завивались на кончиках. Просыпалась она всегда в один и тот же момент, когда этот мужчина брал в руки кисть, чтобы нарисовать на ее ладони линию жизни. После августовского сна Поликсена беременела музыкой и песнями, потому что, известно, что некоторые мужчины обладают способностью рождать в женщинах музыку, и подолгу сидела с гитарой на своем балконе, глядя на четырнадцать мостов через пороги Влтавы. Поликсена связывала волосы в узел, окунала пальцы в горячий воск, смазывала ногти и виски душистыми маслами, чистыми, не смешанными запахами кедра или иланга, и ложилась спать. От духов и смешанных ароматов ее тошнило.
В сентябре она видела своего брата Оттокара, убитого выстрелом из мушкета в 1420 году у Кутной Горы, во время первого крестового похода против гуситов-еретиков. Оттокар во сне шел по сосновому лесу, затем останавливался у опушки, на границе леса и раскинувшейся перед ним равнины, доставал кусок темно-синего бархата, должно быть, того, из которого было сшито крестильное платье Поликсены, разрезал стилетом вену и начинал писать ей письмо на ткани, окуная в рану тонкий стебель амаранта. Затем он расстилал бархат сушиться на солнце, вздыхал - и от его вздохов горчил ветер - и уходил обратно в темную чащу, как в иной мир.
В октябре Поликсена видела замок из прозрачного опала, стоящий на берегу озера в окружении цветущих миндальных деревьев. Внутри лежали разноцветные ткани, вперемешку с ветвями. В воздухе звенели колокольчики, но она знала, что это сталкиваются и звенят на закате садящиеся лучи солнца с восходящими лучами месяца.
В ноябре, когда наступал надир года, Поликсена начинала потихоньку сходить с ума, кусала кончики волос и рисовала косами на стенах, окуная их в масляные краски. Во сне она видела реки, бегущие вспять, и Луну, светящую сквозь землю. Она просыпалась и заплетала себе волосы в зависимости от цвета туч на небе: сиреневая лента, если облака перистые и невесомые; черная - если густеют тучи; когда облака были светлые и кучевые, Поликсена брала яично-желтую ленту; полосатую ленту она вплетала, если небо было безоблачным.
В декабре она носила только черную ленту и совершенно сходила с ума от одиночества. Сон был холодный и ветряный. Ей снилось, что она мужчина и плывет на корабле в бурю по океану. Щеки ей обжигала и разъедала соль, руки скользили по мокрым канатам. Затем трехмачтовик накрывала волна... Поликсена так и не знала никогда, остался ли жив этот моряк, ждет ли его кто-нибудь на берегу, и если ждет - то кто.
Все кого-нибудь ждут, это она знала точно. Земля ждет лета, небо - птиц, щекочущих его крыльями, леса ждут дождя, а берега - корабли. Влюбленная в собственный сон, она ждала, когда встретит его наяву. Ждала того, кто снился ей каждый август.
Поликсена не видела моря, и все равно - любила его. Ей казалось, что жители приморья все как один волшебники, дома их сделаны из извести, останков мертвых моллюсков и розовых кустов, а по ночам воздух пахнет теплыми водорослями и сухой корой деревьев. Поликсена сидела в кресле, связанная в сети морского аромата из своей мечты, сидела в густом обволакивающем ее запахе соли и горячего песка, как душа в теле, и растирала в ладонях лимонную цедру, чтобы забыть запах того, чего она никогда не видела.
Ей казалось, что человек, несущий в своих туфлях ее судьбу и ее линию жизни, тоже пахнет морем: он должен был быть окружен, как тягучим маслом, свежим запахом воды, магнолий и флоксов. Чтобы в складках простыней, укрывающих постели, свернувшись, спало лето, и на потолке - спал юг. Саму Поликсену окружало лишь прогорклое масло одиночества.
В те дни, когда она не видела снов, то мучилась бессонницей, что составляло 29-30 дней в месяц, и ложилась под самое утро, продрогнув в сыром замке до костей и заворачиваясь в шерстяное одеяло. Она пила чай из черничного листа и роняла в него горькие слезы, закусив губы и разгрызая их до крови, и сосала гречишный мед с маленькой ложки. Ей казалось, что если она выпьет столько меда и пива, что он заполнит ее всю и начнет просвечивать сквозь кожу, то юноша с медовыми глазами обязательно узнает ее и отыщет. Ведь всем известно, что подобное притягивает подобное. Остальных мужчин она боялась и ненавидела.
После таких ночей Поликсена вставала разбитая и бледная как смерть. Веки ее отливали то белым, то голубым.
И все начиналось сначала.
Слухи о странной княжне, младшей дочери знатного рода Брживоев, полнили Прагу. Завидев ее тонкий силуэт, фигуру небольшого роста, укрытую темным плащом, с капюшоном из органзы на голове, и шеей, увитой гранатовыми бусами, люди переходили на другую сторону улицы. Наверняка, сглазит. К ее счастью, Чехии, израненной религиозными войнами, было не до сожжения ведьм. К тому же, она была младшая. Надежды на продолжение рода и рождение наследника были возложены на ее старшую сестру Петру, а Поликсену давно уже все оставили в покое, видимо, глубоко уверившись в том, что младшая - просто напросто диковатая и слегка сумасшедшая. Вот и храни ее Господь. Кто знает, какие кровосмесительные браки и смешение кровей представителей разных фамилий привели к тому, что младшая дочь Миколауша Брживоя родилась сумасшедшей, и пока другие уважаемые дочери спокойно спят в своих постелях, она ходит по ночам на Карлов мост и подолгу смотрит на черную, похожую в бликах фонарей на чешуйчатую змею, Влтаву, прислушиваясь к шепоту течения.
А Оттокару было 20 лет, когда он погиб.
В Прагу пришел апрель, и Поликсена все больше заболевала одиночеством. При каждом вздохе болели легкие, как будто были сожжены солнцем, и лопатки ныли как зубы. Она совсем перестала спать. С полуночи до двух жевала хлеб и сплевывала его на пол. С двух до четырех молчала, глядя сквозь стены. Под ее взглядом стена начинала плавиться. Поликсена брала в руку морскую раковину, прикладывала к уху и жадно слушала плеск волн, и слух дарил ей то, что был не в силах подарить взгляд. Между стеной и воздухом она начинала видеть тогда серо-зеленые, мраморные волны, перемешанные с песком и пеной, море, сливавшееся с небесами, потерянные в океанах ожерелья островов. От бессонницы ее глаза горели так, будто их сожгли жалом скорпионы. А ей хотелось напиться сном, как вином, упасть замертво пьяной, забыться. Голова наполнялась тяжестью, глаза превращались в круглые, как караваи хлеба, пещеры, но заснуть она не могла.
Тогда то Поликсена из рода Брживоев и придумала себе ночное занятие: ходить на Карлов мост и смотреть на черную воду. Цвета на воде были не резкие, так что глаза переставали напрягаться и болеть, а мерный шум перекатываемой волны заставлял ее успокоиться.
Если бы Оттокар был жив, все было бы по-другому. Она сумела бы, в конце концов, смириться с одиночеством и уснуть. Да, видит бог, она бы вовсе и не чувствовала себя одинокой. Оттокар так умел играть на скрипке, что его музыка разгоняла все печали. Порой их отец, Миколауш, с гордостью украдкой наблюдал, как дочь и сын играют на гитаре и скрипке, усевшись на скамейку, укрытую бархатным пологом с золотыми фазанами на нем и кистями, пришитыми по краю. О, отец еще не знал, в какие игры играют его младшие... Какие яды они придумывали с Оттокаром, какие сценарии убийств разворачивались в галереях их замка, когда 15-летняя Поликсена со странной, мучительно-сжатой улыбкой представляла, как вонзает нож под ребро очередному надоевшему жениху, которых отец тогда еще пытался ей подыскивать. Слава богу, теперь он считает ее умалишенной, и вопросами о замужестве ей больше не докучают.
А смерть отцовского управляющего? Тогда так никто и не понял, от чего внезапно скончался старый Олдржих. Хотя, впрочем, в его то годы, одному богу можно про это вопросы задавать... Он и так довольно пожил на этом свете, давайте помолимся за его праведную душу. И только Поликсена знала, видела своим особым чутьем, глубокой интуицией, заменившей ей разум, что старик был еще крепок и силен, что он прожил бы еще лет 20, едва не пережив бы ее отца, которого был старше, да и саму Поликсену, с ее расшатанными нервами. Что старик слишком задержался бы на этом свете, если бы не...
Старший брат Вацлав плел свои господские интриги, действовал умно и продуманно, хладнокровно и медленно, с помощью переговоров и подкупа слуг. Он выведывал, подслушивал, высматривал... В Оттокаре было слишком много страсти для таких шахматных комбинаций при дворе. Он просто приходил - и убивал. Он был младше ее на один год. Самый младший в семье. Но это не мешало ему ухмыляться, делать невинное лицо, умилительно взмахивать красивыми белыми руками с длинными пальцами скрипача и...убивать. Из любви к жизни.
С восхищением, от которого кружилась голова, Поликсена наблюдала за младшим братом, за его точными и выверенными действиями, когда он варил очередной яд из каких-то особых солей, приносимых ему пражскими алхимиками с Златой улички в Пражском граде, в потайной комнате, где стены, пол и потолок были вымощены серым камнем, а из мебели всего то и был что каменный стол, стоящий посередине. Тогда то она и поняла, что сможет полюбить только одного мужчину. Того, который умеет убивать.
Обоим им была глубоко неприятна лицемерная куртуазность аристократической жизни, романтические ухаживания за молодыми госпожами, показная храбрость рыцарей... У них была своя романтика, настоящая, да такая, узнав о которой Миколауш Брживой вмиг поседел бы и лишился чувств.
Они знали наизусть все узкие, заколдованные и стиснутые между домов улицы Праги, все мелкие речки, переходы и мостики, пражские подворотни и дворы. По ночам они выбирались из своего поместья в Градчанах, никем не замеченные, пересекали Карлов мост, и вся ночь принадлежала только им. На улицах оставались бродяги, призраки, фантомы и духи прошлого, нищие и колдуны, и они, потомки славного рода Брживоев. Фонари гасли, и Прагу проглатывала тьма, накрывая город огромной черной перчаткой. Кровь ее начинала течь быстрее, время крутилось внутри нее как разогнавшееся колесо прялки, когда они с Оттокаром неслись сквозь улицы, вверх-вниз, вверх-вниз, ныряя в подворотни, как в пасти драконов, и он тащил сестру за собой, вцепившись в ее запястье, а она едва поспевала за ним, не чувствуя под ногами каменной кладки мостовой.
По воскресеньям они с семьей ходили на мессу, и, слушая в церкви органную музыку, брат с сестрой украдкой переглядывались покрасневшими от бессонной ночи глазами, и общая тайна соединяла их в храме быстрее и прочнее, чем венчание у алтаря.
Если бы Оттокар был жив, никто бы не догадался, что Поликсена ведьма. Что она бредит убийствами. И музыкой. Музыка, музыка, музыка... Поликсена брала в руки гитару, и аккорды струились между ее пальцев, как горячие капли крови. Голос у нее был хриплый и низкий, и когда она пела одинокими ночами, то знала, что тот, кому она поет - слышит ее, чувствует ее...

Jsme u Katedrály svaté Ludmily,
Milý, je večer jako kousnutí pod krke...

Голос ее звучал тихо и осторожно. Ах, если бы Оттокар был рядом, подыгрывал бы ей на скрипке и мог взять ее за запястье! Тогда она никогда, никогда, видит бог, не стала бы пленницей и заложницей ужасного, скрутившего ей за спиной руки одиночества...
Оттокару было 20 лет, когда он погиб.