leabhar
В этом году весна в Эхалай пришла рано. Рано оперились зеленым пухом деревья, рано волны залива пробили клювами скорлупу льда.
Этне стояла одна на широком пустом плато, круто обрывающемся в море, и смотрела в даль, где вода теряла свои следы, смешиваясь с небом в единое целое. Ее лицо обдувал соленый бриз, волосы, сильно отросшие за зиму, отливали серебром в свете утреннего солнца. И хотя спина ее была пряма, а руки и лицо напряжены под натиском дикого весеннего ветра, она выглядела измученной долгой тяжелой зимой и настолько усталой, словно какой-то груз давил ей на плечи и не давал глубоко и спокойно дышать. Она рассеянно крутила на пальце кольцо с прозрачным голубым камнем и кусала губы.
Это все только-только кончилось, в конце зимы.
Она пришла к старшему брату, села рядом и, не глядя на него, скосив взгляд в сторону, сказала:
- Я устала ждать, Эноэт. Устала видеть кошмары.
Ей всю ночь снилось огромное поле пшеничных колосьев, по которому раскатывали гигантский кусок темно-синей ткани, а потом она увидела, что все это поле завалено мертвыми телами, и повсюду - рыдающие женщины, прячущие в ладонях искаженные болью лица, и мертвых воинов все приносили и приносили, неизвестно откуда, а на поле ставили один могильный камень за другим, и дрожащие руки отрезали от ткани широкие синие полосы и увивали ими эти серые обелиски, а она шла среди всего этого ужаса и горя, понимая, что где-то идет война, и это хоронят жертв этой войны, и она, как королева, должна сейчас взять себя в руки, успокоиться и пойти рыть могилы вместе со всеми, и рвать эту темно-синюю ткань, ту самую, из которой - она сразу ее узнала - она недавно сшила себе платье к летнему солнцестоянию, и заматывать ею надгробия. Вместо этого она шла и озиралась на лица вдов, словно потеряв себя и сойдя с ума от громких стонов и хрипов воющих мужчин и женщин, и одна мысль колотилась в ее голове вместе с пульсацией крови: "Эндомиэль, Эндомиэль, а что если он..." И она искала его лицо в толпе, искала его лицо в груде сваленных мертвых тел, искала хоть что-то, что могло бы дать ей понять, где он сейчас находится...
Она проснулась в ужасе. И поняла, что все не так просто.
На следующую ночь она спустилась к купальням Эхалая и лежала в широкой ванне, полной мелких розовых соцветий, на открытой террасе, под навесом, вырезанным из перламутровой кости. С террасы было видно черное небо, усыпанное звездами, и огромные горы со снежными вершинами, похожие на застывшие волны в шторм, с изогнутыми гребнями и крутыми обрывами. От налитой в ванну воды поднимался горячий пар, и потому она не сразу заметила, как на террасу вышел Эноэт.
- А ты можешь о нем хотя бы какое-то время не думать? - спросил он, бросив на сестру всего один взгляд.
- Прости, но нет, - ответила она. - Мне очень жаль, но я, наверное, одержимая. Я чувствую себя уязвимой, слабой, глупой в этой постоянной тоске, но ничего не могу с собой поделать...
- Понятно... - Эноэт задумался, глядя на горы. Его серебряный камзол в свете звезд сиял, словно он был одет в снежный иней, а длинные черные волосы спадали по плечам и спине.
- Дело ведь не в том, Этне, что ты слабая. Ты вовсе не слабая и знаешь это, но сила подтачивается горем, и время отнимает всякую надежду. Знаешь ли ты, что не все войны ведутся оружием на полях и не все убийства совершаются с помощью ножа?
Она вздернула брови, удивившись, но затем ее лицо приняло прежнее спокойное выражение.
- Знаю.
- Так если знаешь, то поверишь, что в самое ближайшее время, сестра, тебя попытаются убить, или, по меньшей мере, существенно подорвать все твои волшебные силы.
Она не пошевелилась в своей ванне и не оторвала взгляда от мерцающей вершины горы. В небе с криком пролетел огромный борс. Так прошло несколько минут.
- С чего вдруг? - спросила она наконец. - Я безобидное, бледное и худое существо.
Эноэт ответил вопросом на вопрос.
- А как ты думаешь, в любви кто-нибудь кому-нибудь принадлежит?
- Нет.
Голос брата вдруг стал тведым, суровым и ледяным, как скала, к которой был прикован ее взгляд.
- Так вот запомни, милая, когда два человека, два потомка разных родов, встречаются и решают по каким бы то ни было причинам быть вместе, то они и впрямь друг другу не принадлежат. Они две оторванные друг от друга единицы, объединенные лишь собственной волей и ничем больше. Если один из них уходит, то второй его, соответственно, теряет. Это то же самое, что потерять кольцо, или браслет, или книгу, то, что, принадлежа тебе на первый взгляд, никогда не являлось твоим по сути, а просто находилось рядом.
В любви же брата и сестры все не так, и прочувствуй этот момент сейчас особенно хорошо. - Эноэт стоял чуть поодаль и тоже смотрел на горы с террасы, но показалось, словно он обхватил ее ледяными руками, заставляя слушать только себя. - Вы с нашим братом изначально друг другу принадлежите, изначально связаны одной кровью, одним родом и одним домом. Песни трубадуров про свободное "никто ничей" - это не твои песни. А способ потерять то, что тебе действительно принадлежит - только один. - Эноэт замолчал. - Смерть.
Последнее слово он выдохнул вместе с горячим воздухом, и оно растворилось облачком дыма в прохладе ночи.
- Смерть, Этне. Смерть. Это то же самое, что потерять свою руку. Или свою голову. Это пролитая кровь, Этне, это смерть для обоих частей. Тело без руки умирает равно как и сама отрубленная часть.
Она почувствовала, как по ее щеке начинает течь одна единственная слеза, хотя на лице не дрогнул ни мускул.
- Теперь ты понимаешь, почему они хотят убить тебя? Ты умрешь, ты не дождешься брата, маяк Эхалая для него навсегда погаснет, путеводная звезда Эхалая навсегда для него закатится. Эндомиэль сгинет в далеких краях, где бы он ни был. Твои песни, способные затягивать раны на увечных, утихнут. Твои арфы покроются пылью и никогда больше не зазвучат, наполняя людей памятью и настоящими чувствами. Вы оба умрете, а без вас иссякнет и весь королевский род Эхалая, и замок опустеет, и нашу ослабшую страну завоюют другие народы, и другие языки зазвучат под все той же огромной и созревающей луной... Ты же единственная наша сестра.
Она почувствовала, как все ее тело напряглось от бешенства. Она сильно дернулась и оскалилась, вцепившись побелевшими пальцами в поребрик ванной.
- Много же он думал о продолжении рода Эхалая, когда ушел, ничего никому не сказав!
Ее упрек хриплым криком пронесся по округе и раздался эхом в ущельях скал, окружавших замок. Она зарычала и, скалясь уже от невыносимой боли, сцепившей ей голову и грудь, скатилась опять вниз в воду. Эноэт молча смотрел на нее.
- Я понимаю, как ты устала. Но каждое твое оскорбление в его сторону лишают его сил, а мы не знаем даже, где он теперь находится. Каждая минута твоей ненависти гасит еще одну звезду над ним. Ну, ты ведь сама написала - "если погаснуть хоть одному маяку - на день позже приплыть моряку". Ты гасишь его маяки, твои вопли задувают их, как свечи...Ты отодвигаешь момент встречи своим неверием.
- Я не знаю, откуда черпать веру. Моя за три года высохла.
- Умоляю, не думай пока вовсе об этом. Не давай им себя убивать.
Разумеется, она дала им себя убивать.
Эноэт побыл еще немного с ней, поцеловал и вышел, а она встала, набросила на плечи длинную накидку и быстро, чтобы не замерзнуть, дошла до своей комнаты. Постояла в нерешительности, боясь снова ложиться в ледяную постель, давно остывшую и внушающую ей ужас могильной плиты, и все-таки легла в нее, укутавшись одеялом до горла. Ночи она давно стала ненавидеть, потому что из-за кошмаров боялась спать.
Стоило ей закрыть глаза, как она увидела, что лежит на небольшом уступе черной острой скалы, над ней полнится тучами черное небо, тлеющее желтоватыми всполохами у горизонта, но всполохи эти напоминают не о заре, а скорее о конце света, дует ужасный ураган, а она лежит, вцепившись за скалистый уступ руками, в разорванном платье и с расцарапанным телом. И тут она почувствовала сильный толчок из-под земли и поняла, что плиты под ней задвигались, скалы заходили ходуном, камень треснул, и горы стали ломаться. Она старалась карабкаться выше, чтобы не провалиться в образующиеся под ней одна за другой черные пропасти, чтобы ее не размазало трескающимися скалами поверхностью о поверхность, она кричала и звала братьев, но бешеный ветер сносил ее слова, и вскоре от его порывов, пыли и каменной крошки стало нечем дышать, она сорвала голос, и, раздирая в клочья кожу, все лезла куда-то вверх, не отдавая себя ни в чем отчета, а камни с громовым треском откалывались под ее ногами, срываясь в бездны, и черное небо стало похоже на высушенную землю, черную и треснувшую, занесенную горстями желтого колкого песка...
Этне проснулась и поняла, что умирает. Она лежала в кровати и понимала, что у нее нет сил даже на то, чтобы подняться, не говоря уже о том, чтобы верить в кого-то, ждать, связывать ему дороги и плести заклинания. Так потянулись часы болезни.
В полдень пришел Даэрон, положил ей, лежащей, голову на колени, и она гладила его волосы худыми ладонями, глядя впереди себя и проклиная зиму. Над ее головой словно завертелась черная воронка, высасывающая из нее любую веру во все хорошее, любую надежду на будущее счастье. С утра у нее разболелась голова. Затем свело плечи и спину. Затем сердце. Она не совсем понимала, где ошиблась, где не дала им отпор, что им удалось так сильно ее ранить, тем более что брат действительно ее предупреждал. Она не понимала, почему не приняла тогда его слов всерьез. Но ночей стала бояться панически, испытывая ледяную дрожь с каждым закатным лучом.
- Ты можешь хоть чуть-чуть поиграть? Не петь, но просто поперебирать струны? - спросил Даэрон, совсем жалобно и по-детски. У нее не было ни сил, ни желания, к тому же голос пропал и в горле было сухо, но отказать младшему брату в такой момент она не могла.
Даэрон с Анориэлем сидели у подножия ее кровати, Эндарион прислонился к камину и медитативно зажигал стоящие на нем свечи - одну за другой, как фонари по обочинам дороги. Эноэт сидел в кресле, закрыв лицо руками и не мог смотреть на сестру. Она полулежала в кровати, прислонив к плечу маленькую серебряную арфу, и играла что-то несложное. Эноэт подумал, что хотел бы сейчас зарыдать, но ни у кого не было слез в тот вечер. Он посмотрел в абсолютно пустые глаза сестры и без всяких слов понял, что у нее не осталось даже малейшей веры в хорошее. Они убили в ней все чувства. Даже тысячи уверений в том, что Эндомиэль вернется, что он помнит о ней, думает, что он любит ее так сильно, как не умеют любить другие, не могли никоим образом разогнать черный туман, в котором она сидела, туман настолько очевидный и сгущающийся, что к сестре нельзя было подойти ближе, чем на пару шагов.
Она все время слышала мерзкий хохот вокруг себя. Она видела странные фигуры в темных капюшонах, безобразных чудовищ, с длинными крючковатыми пальцами, с согнутыми костлявыми спинами. Она боялась, и Эноэт чувствовал, как страх сжал ей горло так, что под конец она уже не могла говорить. К тому же, он это тоже знал, она не привыкла проигрывать. И не привыкла просить помощи. Ни у кого.
Эта неизлечимая болезнь, отрава, гуляющая по ее телу, стали для нее признаками ее собственного поражения в битве с врагом за Эндомиэля, которую она вела не выходя из собственной комнаты в течении нескольких ночей, и которую она, разумеется, проиграла, позволив им выжечь внутри нее всю веру и весь свет. Лишить ее голоса, лишить ее дороги. Ее болезнь усугублялась еще и этой мучительной ненавистью к самой себе. Жаловалась она неохотно, и Эноэт клешнями тащил из нее все то, что с ней происходило.
- О, вчера я чуть не убила себя, брат, - она усмехнулась, перебирая в руках длинные гранатовые бусы. - Какой-то я совсем слабак...Ужас просто. Стыдно. Но вот я лежала, лежала, и думаю - к чему все это? Зачем эту пытку тянуть? Отсчитала себе уже ядовитых семян ирила, накапала на них цветочного яда. А потом не могла все это выпить, потому что сидела и думала - ну как я до этого дошла, господи. Как же так вышло, что когда я думаю, что меня в этом мире держит, то прихожу к мысли - что ничего не держит. Музыка - стала безразлична. Эндомиэль, может быть? Ну так я его ненавижу. Братья? И без меня прекрасно проживут. Это горько осознать, что тебя ничего тут не держит. Очень горько... И настолько сильным оказалось удивление от понимания этого всего, что я сидела и не могла смириться с этим... А потом, знаешь, я вдруг почувствовала такую слабость, что пришлось лечь, и потом я не смогла уже даже до яда дотянуться.
- Это хранители твои наслали на тебя странную немощь. Чтоб ты лежала и не смела ничего с собой делать. Сколько раз тебе говорил, что он без тебя умрет. И мы все, кстати, тоже без тебя погибнем.
Она посмотрела на Эноэта, ухмыляясь, и поморщилась. Он даже сам засмеялся, но скорее горько, ничего забавного в замке в последнее время не происходило.
- Да я то знаю, знаю, что ты мне не веришь, что ты все время думаешь, что он все забыл и развлекается там с какими-то другими женщинами... Прощаю тебе эти глупости только потому, что ты на самом деле заколдована и отравлена. Но лучше все-таки ничего не думай, чем думай обо всех своих нездоровых иллюзиях.
Этне взяла Эноэта за руку и долго держала, молча глядя на нее.
- Знаешь... С приходом ночи они словно...материализуются из тьмы. Они густеют из нее и становятся сначала вокруг кровати, потом все ближе, ближе, и если я засыпаю - они громко топают в комнате, или хохочут, или причмокивают губами... Мне страшно, мне страшно, Эноэт, мне плохо без него, мне тут очень страшно, зачем же он ушел, как же так?..
Она плакала очень тихо, хрипло втягивая ободранным сухим горлом воздух и дышала тяжело, как перед грозой.
- Вот и сейчас, я тебе это рассказываю, и они чувствуют твою силу и от этого словно густеют... Мне все время кажется, что в спину мне втыкают нож, вот-вот вонзят, что по шее ползают какие-то душащие меня твари, и когти чьи-то проносятся быстрым движением по рукам. Это ужасно, я боюсь оставаться одна, Эноэт... Но и вы мне не приносите покоя... Я даже не знаю, мне, наверное, только он бы и сумел сейчас помочь, но он далеко, я, наверное, теперь умру... Извини, пожалуйста, что я жалуюсь, я ненавижу себя, когда же я проиграла...когда же, когда...
Она рыдала в голос, как могла, хрипло воя и совсем срываясь на хрип, прислонившись к изголовью кровати, и наконец произнесла сквозь рыдания, захлебываясь кашлем:
- Они пришли в ужасных масках, в ужасных, брат, серых масках, словно из каких-то сотлевших тканей или мокрой бумажной массы. Они сказали мне, что все мои дети будут мертвыми. Так и сказали: "Все твои дети будут мертвыми". О, это было хуже всего... Что мне делать, брат, родной, можно я все таки умру? У меня нет сил больше это терпеть, я очень устала, ведь, согласись, я много уже терпела. Я незаметно, я схожу в другой мирок и там незаметно для всех умру...
Мне очень стыдно, что, оказалось, я такая слабая...
Эноэт не знал, что сказать. Правитель прекрасного Серебряного мира, освещаемого солнцем нижнего, Зеленого мира, и луной на пол-неба, похожей на огромный глаз ястреба, раскинувшегося, как распахнутая ладонь перед бирюзовым океаном, он, умеющий управлять стихиями и творить заклинания, обращающие врагов в пепел, он, сам несколько раз обращавшийся фениксом с серебряным гребнем, держал на руках свою умирающую сестру и не мог ей никак помочь. Это была ее битва. И она пока держалась, хотя сама была уверена в обратном.
Конечно, она справилась. Эндарион сплел ей пару амулетов и увил ими ей плечи. Даэрон не отходил ни на шаг от ее постели, стараясь по возможности игрою на арфах разгонять тяжелые черные испарения, наполнявшие ее комнаты. Братья украсили всю ее комнату павлиньими перьями и молились, чтобы пришла их мать, ставшая теперь женой короля другого мира. Чтобы она пришла к Этне хотя бы во сне, и охраняла ее хотя бы одну ночь, заплетая в косы серебристые волосы своей дочери, разогнав своими огнями всех черных тварей, держащих их сестру за горло. Ее, Птицу музыки, хозяйку ветров и моря, за самое горло, за самое дорогое, что у нее вообще было.
У их матери были ярко-рыжие, с медным отливом волосы, и теплые руки, и ласковые глаза зеленого медового цвета, она бы смогла вытащить сейчас сестру из забытья и смертельного дурмана... Однажды ночью Эндариону показалось, что он видит в комнате сестры золотое свечение и резкие красные всполохи, словно их мать разгоняла огненными метлами мечущихся по комнате чудовищ. Сама Этне с утра, конечно, ничего такого не помнила.
И все равно, она справилась. Она вышла из болезни, как из душной черной пещеры, на солнечный свет, с побелевшим лицом и чертой губ, ставшей более суровой и жесткой. Она сжимала кулаки, и острые скулы выделялись на лице скалами. Ей оборвали все связи, но что-то заставило ее связать их заново воедино.
В конце зимы она зашла к Эноэту и сказала:
- Понимаешь, все было как в черном тумане... Не было веры ни во что, все прекратило существовать, у меня голос пропал. Оглядываясь назад и вспоминая, как я лежала в кровати и отсчитывала ядовитые семена, вижу словно поле битвы, страх и ужас, чудовищ повсюду.
Но мы через это прошли. Все вместе прошли. Теперь противнику потребуется время собраться с силами, чтобы нанести подобный по мощи удар. А пока твари будут собираться, мы окрепнем, да и весна уже придет к тому времени. К тому же меня не так просто теперь провести - им придется придумать что-то новое. Думаю, будет еще много битв.... Но таких страшных больше не будет. Просто по логике. Двух решающих сражений не бывает ни в одной войне. Это ты как воин и предводитель войск, должен знать и сам. План тварей провалился, пусть придумывают новый. Мы сильно поумнели за последнее время.
А ко мне голос с утра вернулся.
Эноэт оторвал взгляд от стола, на котором разбирал бумаги и произнес:
- Тебе не должно быть стыдно за то, что ты попросила нашей помощи. Иногда даже самым сильным мира сего не дано справиться в одиночку. Главное, что самый темный час позади.
Она кивнула и поцеловала ему руку.