leabhar
Эноэт сидел в кресле у камина, задумчиво глядя на переплетающиеся языки серебряного пламени и курил трубку. Уже пришла весна, но избавление никогда не приходит моментально, по календарю. Сестра снова заболевала, боялась оставаться надолго одной и засыпать в собственной комнате: из-за приступов паники ей казалось, что комната полна горящих красных глаз и топота. Никто не знал, чем и как ей помочь, и она сама цеплялась за жизнь всеми силами, которые у нее еще оставались.
Надо признать, что Эноэт никогда и ни в чем не винил младшего брата, даже в сердцах, но с горечью сознавал, что Эндомиэля точно околдовали, заставив променять место, где он действительно был необходим, на ложную славу в иных краях. Глядя на ставшие чужими глаза сестры, Эноэт думал, как бы не вышло, что стремясь к богатству и признанию и удовлетворяя свои амбиции, Эндомиэль, в конце концов, не потерял бы нечто гораздо более ценное, и важное, и невосполнимое. Кто и когда сказал ему, что его путь - это дорога, уводящая вдаль от дома? Разве дома не было проблем, которые требовали решения и воли его, Эндомиэля? Разве не было дома женщины, которая любила его и верила ему?
Она, конечно, справится. Эноэт знал свою сестру, он был уверен в ее способностях Да, она ложится спать только с первыми лучами солнца, потому что боится засыпать в темноте, где, как ей кажется, ее убьют те, кого видит только она. Да, она ничего не может делать и никуда не может выходить, сидя целыми днями в комнате, где она брала на арфах неправильные септаккорды, от дисгармонии которых начинала кружиться голова и в ногах появлялась странная слабость, словно музыке передавалось состояние сестры, а через звуки - оно переходило и на слышащих ее. Да, она почти ни с кем не разговаривает и бродит по замку, разминая в руках длинный шифоновый платок. Замирает, глядя куда-то в пустоту, и вздрагивает, как будто оттуда на нее смотрят чьи-то глаза. Эноэт знал, что эта способность распарывать пространство глазами, вытаскивая из получившихся ран слои других миров и времен, у их сестры была развита как-то совершенно особенно. Это умение, с одной стороны, было неявнее и ущербнее, чем у них всех. Эндомиэль временами видел пришедших едва ли не отчетливее, чем тех, кто находился с ним рядом из домашних. Но с другой стороны, иногда Эноэту казалось, что если уж сестра что-то видела, то это было наиболее настоящее и страшное, истинное, а потому подавляющее ее и вселяющее ужас, и это глубинное никто, кроме нее, увидеть не мог. Поскольку после болезни она была не в себе, то, оторванная сознанием от реальности, иногда целиком проваливалась в свои видения, откуда сама боялась не вернуться. Эноэт ее не трогал. Он знал, что у Этне хватит сил вернуться. Он также с грустью понимал, что одной ей было тяжело это переживать, эти ежедневные видения и возвращения в настоящее. Он никогда не видел этого, но знал, что она постоянно плакала от одиночества, что вообще-то, не смотря на всю ее стойкость и выносливость, ей была нужна поддержка. Но протянуть ей руку помощи мог, увы, только один человек на свете. Любые усилия остальных братьев оказались бы бесплодны и тщетны.
Странная связь брата и сестры установилась еще с детства. Они были погодками, она старшая, правда деликатно никогда этого не показывала и не напоминала. Для болезненного самолюбия Эндомиэля это было бы смертельным оскорблением. Он всегда вел себя так, словно он в семье самый старший и умный. Эноэт смотрел на это сквозь пальцы, посмеиваясь. Этне в глубине души тоже ухмылялась, слушая брата, который всегда все знал, давал указания направо и налево, и стоило только чему-то случиться с кем-то из младших, например с Даэроном, непременно брался выручать, то и дело бормоча: "Ну я же говорил, что так все и будет. Говорил, а? Вот! А вы, как всегда, не слушали. Вот и получили."
Эноэт даже любил в брате эту черту, потому что, не смотря на такую самоуверенность, Эндомиэль был добрым и внимательным человеком и, наверное, на самом деле мог помочь попавшим в беду, как никто иной. Сестру, правда, такая самонадеянность пугала. Эндомиэль, и это была чистая правда, считая себя сильнее и умнее других, благородно брал на себя ответственность за всех, кто, как ему казалось, был слабее и уязвимее. Это благородство в нем граничило с безумием, поскольку он забывал себя, совершенно терял голову и бросался спасать, не думая о собственной безопасности, не думая о том, что он мог потерять в той или иной кампании, и забывая о тех, кто любил его и за него волновался. Сестра часто говорила Эноэту, что ненавидит эту бессмысленную самоотверженность Эндомиэля, потому что он, спасая чужих людей, которым он был, по большому счету, безразличен, вел себя по отношению к ней, к той, которая заботилась о нем больше, чем о собственной жизни, в крайней степени бессердечно. Другие всегда были для него важнее, чем родные, а потому, стараясь сохранить свое влияние и значение среди остальных, нередко он обижал и огорчал сестру резкими словами и грубостью. Но таков уж был его характер, ни у кого другого такого не было, и именно за это безумство и резкость, вкупе с удивительной, скрытой где-то в глубине его глаз нежностью, сестра любила его больше других братьев, и даже больше всех остальных мужчин.
"Зато так интереснее, из него всегда можно выудить что-то такое, чего ни в ком не найдешь", - улыбаясь, говорила она.
Эноэт затянулся и выдохнул серебристые колечки дыма. Густые фиолетовые сумерки ложились на пол, как нанесенные широкой кистью на полотно мазки краски, через открытое окно ветер приносил сладковатый запах начинающего распускаться энильриорея.
Было тоскливо и грустно курить в боковой зале в одиночестве. Были времена, когда вечерами они все собирались в этой небольшой и уютной комнате, со стенами, отделанными деревянными панелями, на которых были вырезаны переплетающиеся чешуйчатые драконы с длинными хвостами и змеи с раздвоенными языками. Теперь Эндомиэль ушел. Этне сейчас сидит в свой комнате у окна и смотрит на залив. И общее состояние тоски запеленало замок наглухо, заколотив ставни и двери невидимыми гвоздями.
Эноэт подумал о всех своих женщинах сразу и усмехнулся, сжимая в ладони трубку. Вообще женщинам нельзя верить. И в целом, в отношениях мужчин и женщин что-то не продумано мирозданием. Ты даришь им подарки, они принимают, ты водишь их на праздники, они кокетничают, красят губы, потом вы остаетесь вместе. Наконец этот круговорот становится правилом, и когда он становится правилом и лишается новизны, вы расстаетесь. Эноэт был благодарен брату и сестре за то, что они показал ему пример другой, доселе невиданной им ни у кого любви, абсолютно неправильной, дикой, кривой и неявной, но ему почему-то казалось, что такой любовь и была задумана изначально, в праэпоху, когда богами только было создано само понятие и слово "любовь".
Когда он, Эноэт, приходил с Асфоделией на праздник, им оглядывались вслед и завистливо шептались. Он, высокий и стройный, с длинными иссиня-черными волосами, спадающими до пояса, и с прозрачными синими глазами с льдистыми отблесками шел, оглядывая подданных своим королевским гордым взглядом, ненавязчиво придерживая за талию свою женщину. А она шла чуть впереди, в платье опалового цвета, с ниспадающими сверкающими рукавами, с волосами, убранными серебряными лентами, и с тяжелыми сапфировыми серьгами, свисающими до самых плеч драгоценными витражами.
Сзади шествовала вся королевская фамилия. Даэрон с маленькой арфой, Эрион и Эндарион в серебристых плащах и ботфортах, Эториэль в голубом топазовом венце на черных волосах... Этне шла под руку с высоким золотоволосым Анориэлем, а Эндомиэль... несся один впереди всей процессии. Ни один человек в мире ни за что бы не подумал, что этот высокий черноглазый мужчина, даже на празднике сжимающий эфес висящей на поясе шпаги и свободолюбиво оглядывающйся на пришедших, является любовником русоволосой царевны с бирюзовым подвесом на шее, чьи тонкие запястья сжимал совсем другой брат. Этне время от времени поднимала на Анориэля глаза, и они обменивались насмешливыми взглядами, косясь на спину младшего братца, бежавшего в стороне от семьи, высоко задрав голову и оглядывая толпу гордым и отстраненным взором. Эноэт, прекрасно зная, что творится за его спиной, как-то подумал, что из-за дикого характера Эндомиэля брату и сестре без труда удалось сохранить то, на что другие пары тратят массу усилий: тайну собственных чувств и их неприкосновенность для всего остального мира.
Точно так же ему вспомнилось, как однажды в Эхалай приехали посланники из соседней Гекации в ту пору, когда внизу в городе справляли традиционный женский праздник Середины Лета, куда не допускались мужчины, помимо тех, кто помогал женщинам с устройством торжества. На такие события сестру отпускали без сопровождающих, и она убегала с подругами в долины собирать цветы и травы для летних огней. Этне играла на большой красной арфе в кульминационную ночь Середины лета, когда по всей долине женщины распускали волосы и жгли огромный костер, вокруг которого пели песни и танцевали во славу древних богов Нижнего, Зеленого мира, из которого в их ледяную подзвездную страну с серебряной Луной на пол-неба поднималось Солнце, зеленое и вместе с тем золотое, как хризолит.
Она вернулась в тот год с праздника как раз накануне отъезда гекациан, которые, несомненно, были рады встрече с приветливой и умной царевной Эхалая, глаза которой меняли цвет в зависимости от ее мыслей. Они все собрались в большой зале. Этне привезла из долины плоды и ягоды, которые не росли на холме Экерна, где стоял королевский замок, а также делилась с собравшимися последними новостями. Эноэт помнил всё, словно это произошло вчера. Вот входит сестра в длинном темно-синем платье, отделанном серебряной нитью. Волосы у нее тогда были сильно выгоревшие, совсем серебристые, и как всегда не убранные и ничем не украшенные, распущенные до пояса, а губы растрескались от соли, потому что во время праздника она могла купаться в море каждый день, ныряя в волну, как маленькая серебристая рыбка. В их семье, состоящей из одних мужчин, с самого ее рождения было негласно принято оберегать сестру и относиться к ней как к фамильному сокровищу. Кожа у нее в тот день была обветренная, совсем слегка загоревшая, а довольные глаза стали ярко-бирюзовыми. Был теплый вечер, пахнущий отцветающим солнцем, жареным миндалем и свежим хлебом, она вошла в зал и села в низкое кресло у стенного шкафа. Соскучившийся за две недели Даэрон уселся у ее ног, положив голову ей на колени, и она перебирала его короткие черные волосы тонкими пальцами, рассеянно улыбаясь и глядя прозрачными глазами в никуда. Все братья, и в том числе послы из Гекации, с нетерпением принялись расспрашивать Этне про торжество, про то, много ли собрали аниссы (от этого зависел урожай будущего года), кто оказался в этом году королевой Середины Лета, и что рассказали гадания на камнях и розовых раковинах. Вокруг сестры суетились все, во-первых, потому что долго ее не видели и успели затосковать, а во-вторых, всех действительно терзало любопытство: что же такое происходит без ведома мужчин каждое лето в долинах, а Этне могла приоткрыть тот кусочек тайны, который сочла бы нужным и возможным приоткрывать. И только одна фигура оставалась неподвижной и безучастной, находясь в стороне от всех, скрытая от общего оживления заползающими в угол, образованный камином и стеной, тенями. Эндомиэль стоял с бесстрастным выражением лица, облокотясь на каминную полку и закуривая, едва поглядывая на рассказывающую Этне, и взгляд его черных, как цветки аконита, глаз был устремлен в раскрытое окно, за которым его воображение рисовало ему нечто более интересное, чем все эти разговоры о бессмысленных женских гаданиях и быстротечных шумных ярмарках. Казалось, он вовсе ее и не слушает. Казалось. До того момента, пока Даэрон не спросил:
- Слушай, а кто тебе помог дотащить арфу?
Этне бросила взгляд на свою 38-струнную высокую арфу, заканчивающуюся головой феникса с острым красным клювом, и ответила брату:
- Ой, Даэрон...слушай, да там есть у меня один старинный друг...
И тут-то сестру на половине фразы оборвал злобный голос, доносящийся из угла:
- Это что еще за друг??!
Она скосила взгляд в сторону, закусив губу, чтобы не рассмеяться в голос, и подняла совершенно другие глаза, цвет которых стал глубже, гуще и темнее, глядя несколько исподлобья в темный угол комнаты на едва очерченный в темноте силуэт. Сохраняя на губах кривую усмешку и слегка подавшись вперед, она сказала другим, более холодным и объемным голосом, в котором, как краски на холсте, смешивались, перетекая одно в другое, разные чувства:
- Просто мой друг, Эндомиэль. Асмин. Ты его не знаешь.
- Больно много что-то развелось у тебя друзей! - отрезал тот же недовольный голос из угла. Но его обладатель так и не показался.
Эноэт вспомнил, как сам едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, глядя, как от всей этой сцены вытягиваются лица знатных гекациан. Вот так всегда! Никто никогда бы не подумал, что эта женщина хоть сколько-нибудь интересует Эндомиэля, пока дело не доходило до ревности. Война. Гнев. Обида. Тут-то Эндомиэль сразу хватался за меч с криками:
- Покажи мне того смертника, который опять к тебе приставал! Скоро будет пить винишко с праотцами!
Этне обычно бормотала:
- Хорошо, хорошо, завтра обязательно покажу... - и, осторожно взяв брата за руку, уводила его наверх в свою комнату.
Эноэт знал, что наедине с ней брат становился совсем другим. По правде сказать, с сестрой мало кому удавалось держать маску, с ней все становились расслабленными, немного меланхоличными, она брала тебя за руку, и ты рассказывал ей все, что только есть на душе: грустное и веселое, тяжелое и благостное, страшное и удивительное... Только ей по зубам давался этот дикий и взрывной человек, с которым подчас не мог справиться и сам старший брат, Эноэт, не находя слов для того, который никого никогда не слушает, кроме самого себя. И, где-то в глубине души, - кроме их сестры. Она протягивала к нему руку очень осторожно, очень аккуратно и медленно, прежде чем ее ладонь опускалась на его колено или плечо. Она заглядывала в его глаза украдкой, не прямо, а из-под ресниц. Она говорила с ним тихо и отчетливо, пока он не переставал брыкаться и кричать ей в ответ, вырывая руку и отворачиваясь. Она его, в свою очередь, мало к кому ревновала. Просто знала, что кроме нее с ним ни одна не справится. Наверное, про такие браки говорят, что они совершаются, задолго до своего земного воплощения, на небесах.
Именно потому, Эноэт не слишком волновался за них. Эндомиэль обязательно вернется. А сестра обязательно выздоровеет. Просто потому, что так суждено. Так написано в Небесных Книгах. А эти Книги не может переписать рука ни одного смертного.