23:17 

Глава 12.

leabhar
Поликсена проснулась рано. Поликсена села в кровати и посмотрела на запад. Поликсена сжала в ладони, присобрав и потянув на себя, шерстяное одеяло и почувствовала, что у нее легко и пусто в груди. Как шаром покати. Кто-то достал за ночь ее сердце. Или выпил его.
Поликсена встала и посмотрела в окно на восток. На западе Царство Сумерек. На востоке брусника и клевер. На востоке олени и барсуки. На востоке топи и гати. Она пойдет на восток. Искать того. Похитившего ее сердце.
Она оделась и вышла на улицу. Едва светало. Она покормила влтавских лебедей у Карлова Моста, прошла по улице до реки Чертовки и посмотрела на свое отражение в ее водах с набережной.
Она дошла до Вышеграда и поставила три свечи в Костеле Святых Петра и Павла. С холма Влтава казалась ледяной змеей с серебряной чешуей. Деревья по склонам стали совсем желтыми. Трава сминалась в клочья, как нечесаные волосы.
В Пражском граде Поликсена зашла в Базилику Святого Георгия и поставила в ней пять свечей, перекрестившись справа-налево, и вышла из собора не оборачиваясь.
Наконец, она поставила семь свечей в соборе Святого Витта и, не крестясь, вышла, пятясь к дверям и не сводя глаз с распятия Христова. Оказавшись у дверей, она быстро развернулась и стремглав бросилась вниз, сжимая у горла складки плаща и придерживая второй рукой объемный капюшон, скрывающий лицо. Пока она бежала, почти не касаясь мостовой, почти на кончиках пальцев, похожая на черный призрак в раздувающихся от сбивающего ее с ног холодного ветра длинных многослойных одеждах, несколько людей отшатнулись и перебежали на другую сторону улицы. "Опять сумасшедшая дочка Брживоя... Не дай боже сглазит... Ведьма."
Поликсена добежала до Далиборки, где они всегда гуляли с Оттокаром, прижалась спиной к каменной шершавой стене и опустилась у подножия стены на колени. Оттокар... Оттокар... Оттокар... - билось ее запыхавшееся от долгого бега против ветра сердце. Кто же сказал, что ты умер? Кто первый закричал, что тебя застрелили из мушкета? Ведь тело так и не было найдено. Ведь труп не нашли. Ведь, значит, есть надежда... Эти мысли крутились в голове Поликсены как запущенное колесо прялки, и все другие мысли засасывало в обойму этого колеса, перемалывало в муку и выбрасывало бестолковой пылью, а спицы сливались в одну сверкающую сферу от сильного вращения. Вскоре в ее голове не осталось ни одной побочной мысли, кроме совершенно безумной идеи. Нет... Ну как же... Не может такого быть. И все же... А что если...
Она решила отыскать брата. Не обязательно живого. Путь даже мертвого. Путь даже очевидцев его убийства. Она не поверит, что брат умер, пока не посмотрит в глаза тому, кто скажет ей, твердо и уверенно, или смущенно пряча взгляд, не важно: "Да, госпожа Поликсена. Я стоял рядом с ним в правом фланге. Да, пуля попала прямо в голову. Никаких шансов выжить не было. Он умер мгновенно."
От этой мысли у нее сильно закружилась голова и стало слегка тошнить. Она села на землю и стала сжимать и разжимать пустые ладони, чтобы элементарная моторика помогла ей не потерять сознание. Не надо было натощак бегать по всему городу, раздирая на северном ветре легкие в клочья. Дыхание ее было неровным, и из гортани то и дело прорывались хрипы, похожие по звуку на трение каменных жернов одно об другое.
Солнца не было видно за тучами, все небо было сумеречно-серым. Начался мелкий дождь. Его ледяные капли падали на лицо Поликсены, как жала ядовитых насекомых. Самое главное, в такие моменты не сойти с ума.
Она сидела у Далиборки одна, но, закрыв глаза, быстро вообразила себе, что брат находится рядом с ней. У нее редко это получалось, удержать образ, но сейчас он был нужен ей как воздух. Она тосковала по нему до головокружения, до рвоты.
Наконец, она увидела его. Получилось. И на ей раз - очень ярко и отчетливо. Словно бы Оттокар никогда никуда и не уходил, а сидел рядом с сестрой все это время, как в старые времена, когда они, набегавшись по ночной Праге, приходили на башню под утро вместе.
На Оттокаре был костюм из коричневого сукна. Он стоял, прислонясь одним плечом на стену и поглядывал на сестру сверху вниз.
- Jest venku tma, sestřičko? - Темно ли на улице, сестричка? - спросил он.
- Veliká tma, bratříčku, - ответила Поликсена, поднимая на него сухие и пустые глаза, красные от постоянной бессонницы. Черт побери, Оттокар, с той поры, как ты умер, всюду темно, как в колодец без дна глядишься.
Только он не умер. Наверное. С мертвыми нельзя разговаривать, а он вот - она же слышала - только что заговорил с ней. Первый заговорил. С живой Поликсеной.
- Ale jak jsi se to dívala, vždyť vidím hvězdy, sestřičkо? - Но как ты это увидела? Я всюду вижу звезды, сестричка.- вновь обратился к ней брат.
Звезды? Он видит звезды? Где же он тогда сейчас? Боже! Да над пасмурной Прагой не было звезд уже много веков...
Наверное, он говорит с ней из Рая. Он говорит с ней с небес - там много звезд. Брат сидит на звездном помосте в Раю и вокруг него рождаются и вспыхивают новые и новые созвездия... И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы.
И был вечер; и было утро.
Нет, Оттокар не в Раю, подумалось Поликсене. Он не мог попасть в Рай, он был слишком самолюбив и горд, а это смертный грех. Наверное, он очутился в том мире... В том... Смешно, конечно, о таком думать. А она, Поликсена, думала. (Но ведь они оба всю жизнь мечтали попасть туда вместе!) О той игре, которую они придумали с братом, когда им было лет по 10. Они придумали, что где-то есть такой мир. Далеко, очень далеко. Но от этого огромного расстояния он ведь не перестает быть. Мир, в котором огромные серебряные звезды светят ночью ярче, чем солнце днем. Мир, в котором миллиарды звезд водят хороводы вокруг огромной сияющей Луны, меняющей свой цвет с изумрудного на сапфировый, Луны, похожей на серебряный глаз, на серебряную круглую фибулу, на серебряный поднос, не запачканный кровью святого...
Неужели же Оттокар и вправду очутился в том мире и теперь видит звезды? Те звезды, которые никогда не увидеть воочую ей, Поликсене?
- A mnoho hvězd vidíš? - спросила она, поднимая глаза на брата, чтобы проверить, не исчез ли он. Но нет. Оттокар стоял все так же, прислонясь к стене и скрестив ноги, поглаживая витую рукоять висящего на поясе кинжала.
- Tak mnoho, sestřičko! — nikdy jsem jich tolik neviděl! - отозвался он, мечтательно потянувшись и посмотрев наверх.
Поликсена тоже подняла глаза наверх. Но над ней парило только дождливое сентябрьское небо, парило, как огромный ястреб с серым дымчатым оперением.
- Co to povídáš, bratříčku? což pak jsi nehleděl v noci na nebe? - Что это ты говоришь, братишка? Неужели ты никогда раньше не смотрел ночью на небо? - удивленно спросила Поликсена, уразумев, что брат видит нынче какое-то совершенно иное небо, не то, которое накрывает ее саму. И все же, он вместе с тем мог видеть сестру и разговаривать с ней. А значит, не все для них было потеряно...
Никогда нельзя терять веру, даже если реальность говорит об обратном. В жизни Поликсены все говорило о том, что она больше никогда не увидит брата. В ее реальной жизни все говорило, что они расстались навечно, так говорил каждый миг и шаг в жизни младшей дочери рода Брживоев, в ее жизни - но не в ее судьбе. Это она знала точно. Потому Поликсена схватилась за видение брата, как за мерцающую вдали надежду.
- Hleděl, hledíval, sestřičko, - вздохул Оттокар, - ale ne tak pozorně a dosud nikdy nebylo nebe tak čisté. - Смотрел, сматривал, сестричка, да не так внимательно, и до сих пор никогда не было небо таким чистым.
Оттокар, как это на тебя похоже, родной, сказать вот так... Ни больше, ни меньше.
Поликсена боялась протянуть к нему руку, чтобы видение не исчезло. Потому, поборов желание броситься и обнять его за колени, она сказала не то, что видела она, а то, что видел он. Она, как ни в чем не бывало, подхватила разговор, встав рядом со своим братом, приняв его правила игры и увидев мир его глазами - его мир, полный звезд. Она была фигурой на шахматной доске. Она перешла на поле другого цвета. Она сделала свой первый ход, даже не отдавая себе в этом отчета.
- Není-li mrakův a mlh, nebe jest vždycky čisté, bratříčku. - Если нет туч и туманов, небо всегда чистое, братишка.
Так сказала она, глядя на небо над Влтавой, густеющее тучами и наливающееся черными соками будущих ливней. Пока она это произносила, ей стало казаться, что в прорехах между куделями облаков, спрядаемых в тьму, и вправду мелькнули едва различимые звезды. Серебряные мотыльки небес.
А Оттокар рассмеялся и посмотрел на нее теплее:
- Jsou-li oči tvoje jako slovo tvé, sestřičko… - Если очи твои, как слово твое, сестричка.
Поликсена вздрогнула. О Господи, Иисусе, Panne Marie! Это не шутка. Она на самом деле беседовала у Далиборки с Оттокаром. Она говорила ему - и он отвечал ей. Она разговаривала с ним!
От этой мысли кровь ее стала похожа на вино, согреваемое над очагом. Забродила, запенилась, забурлила, вспыхнула и потекла по венам быстрее, словно став жиже и легче, как вскипевшее вино.
- Proč se tak na mne díváš, bratříčku? - Что ж ты так на меня смотришь, братишка? - сказала она совсем тихо, не сводя с него глаз, едва сглатывая слюну сухими губами. Изнутри нее за считанные мгновения все словно выжгло огромным факелом.
И он ответил ей:
- Protože si nemohu na tebe vzpomenout, sestřičko. - Оттого, что не могу тебя вспомнить, сестричка.
- Překáží ti můj závoj, bratříčku? - Мешает тебе мой покров, братишка?
- Můj, můj mi překáží, sestřičko! - Мой, мой мне мешает, сестричка!
- Jaký jest tvůj závoj, bratříčku? - А каков твой покров, братишка?
- Dlouho jsem zíral do tmy, sestřičko. - Долго я на тьму глядел, сестричка.
Оттокар замолк и отвернулся, опустив ставшие грустными глаза. Она испугалась, что он сейчас уйдет.
Господи, да что же ты нас, грешных, так мучаешь? Да отчего же мне и ему столько страдания? Да можно ли столько тьмы - на две маленькие крылатые детские души? Слишком много тьмы для нас двоих, Господи, слишком много тьмы... Куда же ты смотришь, Господи, разве можно, чтобы у нас в 20 лет были такие глаза? Как ты допускаешь, чтобы на земле творилось такое с детьми твоими? Это страшные сны, Боже, они обернули собой всю землю. Слишком много тьмы, Господи, слишком мало звезд...
И был вечер; и было утро.
Поликсена не заметила, как по ее лицу стали сами собой течь слезы. Она не обратила на них внимания.
- Hleď na mé ruce, bratříčku. - Взгляни на руки мои, братишка. - сказала она, протягивая к нему раскрытые ладони и все же боясь до него дотронуться даже ненароком.
- Jsou daleko, sestřičko. - Далеко они, сестричка. - ответил он, и в голосе его она уловила тщательно скрываемые им боль и одиночество.
- Překážejí ti moje rukavičky, bratříčku? - Мешают тебе мои перчатки, братишка? - снова спросила она, не отводя от него глаз, чтобы не упустить образа.
- Moje, moje, sestřičko! - Мои, мои, сестричка!
- Jaké jsou tvoje rukavičky, bratříčku? - Какие твои перчатки, братишка?
- Krvavé, sestřičko. - Кровавые, сестричка...
Куда ж ты смотришь, Господи? Разве есть еще миры, где дети твои убивают друг друга? Почему же ты нагнал на нас столько тьмы и туманов? Почему допустил? Какими же нам надо быть зоркими, чтобы за этим мороком разглядеть звезды... А ведь наши глаза почти ослепли от слез и боли. Пустота выжгла душу и вырвала нам глаза. Или выпила. Слишком много пустоты, Господи, слишком много тьмы.
Не плачь, братик, ты не один. У тебя всегда есть рядом твоя сестра. Она всегда была подле тебя. Она всегда будет рядом с тобой и совсем, навсегда твоя.
- Pomohu ti je sundati, bratříčku. - Я помогу тебе их снять, братишка. - сказала Поликсена, стараясь приблизиться к брату и боясь это сделать. Она не могла до него дотронуться. Делала шаг вперед и два назад. Одно неверное касание - и он пропадет. А ей было необходимо довести этот разговор до конца, чтобы понять, что делать и как жить дальше.
- Umyj si ruce, sestřičko. - Омой себе руки, сестричка. - сказал он тихо.
Ты никогда не хотел, чтобы я была запачкана кровью, Оттокар. Даже когда мы отравили Олдржиха. Даже когда мы прирезали этих докучливых кавалеров после маскарада отравленным лезвием. Даже когда ты держал одной рукой за горло (а другой - скрутил ему за спиной руки) того человека, что погнался раз ночью за нами по Златой уличке - он был алхимик, нет? - а я продела ему нож под нижнее ребро. Что же ты берешь всегда на себя всю вину, брат? И где же ты теперь за всю эту пролитую кровь расплачиваешься? А ведь ты должен понимать, что в нас течет общая кровь, Оттокар. И эта общая кровь делает любую, хоть как-то связанную с нами кровь, убийствами или рождениями, - нашей общей. Я не боюсь быть запачканной твоими грехами, братик, ведь это и мои грехи тоже.
- Ještě ti něco vadí, bratříčku? - Еще тебе что-нибудь мешает, братишка? - спросила она наконец.
- Vidím tě, sestřičko. - Я вижу тебя, сестричка. - отозвался он немного более бодрым голосом.
Поликсена обрадовалась и даже выдохнула. Значит, ей удалось приподнять один из покровов, разделяющих ее и брата.
- Mnoho-li hvězd jest nyní na nebi, bratříčku? - Много ль звезд нынче на небесах, братишка?
- Všecky, sestřičko: minulé i budoucí. - Все, сестричка: прошлые и будущие.
Ах, Оттокар, смотри-ка, сбылась твоя мечта! А помнишь, как ты в детстве мечтал стать звездочетом? Астрономом? И жить на звезде? Теперь ты хозяйничаешь над звездами... А они слушают тебя, как покорные жеребята.
- Žádná nezemřela, bratříčku? - Ни одна не умерла, братишка? - она постаралась сказать это так, чтобы он даже там понял, как она гордится им.
- Žádná ani nestůně, sestřičko. - Ни одна даже не хворает, сестричка. - ответил брат, обводя рукой пространство, словно показывая ей мириады звезд вокруг них. Поликсена видела только мокрые камни Далиборки, и вдалеке - мосты, похожие в тумане на закрывающиеся веки. Она присмотрелась и постаралась увидеть в небе хоть одну звезду.
Ливень усилился. Поликсена поплотнее запахнулась в плащ, но, против своей привычки, не стала на этот раз закрывать лицо капюшоном.
- Není ti zima, bratříčku? - Не холодно ли тебе, братишка? - спросила она, так как не была уверена, чувствует ли он холод осеннего города. Города, бывшего некогда для него родным.
- Malounko, sestřičko. - Самую малость, сестричка. - ответил он, виновато улыбнувшись и поеживаясь.
Она слегка приподнялась и осторожно вытянула вперед открытую ладонь.
- Podej mi ruce, bratříčku. - Подай мне руки, братишка.
Оттокар постоял немного в сомнениях, словно раздумывая, отбросил с лица упавшую прядь черных волос и, наконец, нерешительно протянул ей руку.
- Nesuď je jinak, než dle srdce svého, sestřičko. - Не суди их иначе, как по сердцу своему, сестричка.
Поликсена смотрела на длинную узкую ладонь брата, каждую линию которой она знала и помнила лучше, чем карту Праги. Она осталась ходить этими земными дорогами, а ты, братик, бродишь теперь по линиям своей ладони... Поликсена аккуратно приложила свою ладонь к открытой ладони брата, и ее маленькая рука с короткими худыми пальцами вся целиком поместилась на ее внутренней стороне, даже не доходя до фаланг пальцев Оттокара. Пальцев скрипача.
- Není na nich skvrny, bratříčku. - Нет на них пятна, братишка... - сказала она каким-то чужим, не своим голосом, голосом, который был намного старше ее самой.
- Mohou vzíti cokoliv čistého, sestřičko? - Значит, они могут взять все что угодно чистое, сестричка? - с надеждой в голосе спросил Оттокар.
Какой же ты еще ребенок, братик... Тебе ведь всего 20 лет.
- I moje srdce, bratříčku. - И мое сердце, братишка...


P.S.
1. чешский текст JAKUB DEML. Miriam (1916) Miriam a jiné práce. 1. vyd. Brno, Blok 1969;
2. перевод - мой.

URL
   

Mo leabhar

главная