19:44 

Глава 14.

leabhar
Эноэт понял, что это усталость возрастом в 3 года. Он понял, что это просто дикая усталость, когда она сказала ему, что ей, в общем-то, уже все равно, вернется брат или нет. Глаза у нее стали похожи на бутылочное стекло. Бывает раньше взглянешь в них - и как в пропасть провалишься, так множились и отражались цвета, превращая зрачки в черные засасывающие в себя коридоры. Теперь же - словно крышка сундука захлопнулась. Ее глаза стали плоскими, как у других, и видна была только радужная поверхность. Всю глубину она в себе замуровала и больше ее не показывала.
После болезни она решила, что стоит уехать. Хотя бы на время. О боги, три года бесплодного ожидания в стенах замка Эхалая. Теперь уже и сам замок стал ее пугать. Стены давили. Двери падали с петель. Свет, словно ладонями, выдавливал вовнутрь стекло из окон, опрокидывая прямо на нее.
- Не хватало еще, чтобы я стала шарахаться от предметов, - сказала она. - А эти стены слишком много видели. И, что самое ужасное, они все еще помнят.
Эноэт потрепал ее по спине. Ой, сестричка, жизнь это один сплошной поворот. И там, где-нибудь за гранью, когда мы уже наконец остановимся, у нас еще долго будет кружиться голова от этого бега длиною в жизнь.
Она собиралась ехать в Ирантий. Княжество лежало намного южнее Эхалая, там давно уже плодоносили деревья и цвели сады, там побережье было унизано цветущими деревьями, как золоченый шнурок красными и оранжевыми бусинами. Море там было сине-зеленое и менее соленое, чем дома. Оно будет целовать и гладить уставшее тело его исхудавшей измученной сестры, оно будет играть ей свои песни, и пока сестра не договорится с морем, какие из его песен она в праве записать и сыграть затем всем людям на арфе, пока она не услышит все накопившееся в нем истории, пока ее волосы не отрастут под южным солнцем до колен или ниже, она и не вспомнит про Эндомиэля. Ей будет некогда о нем думать. Так, как женщину целует в шею морская волна, не целует ни один мужчина. Когда берешь в руку горсть горячего песка, то словно сжимаешь чью-то ладонь. Южный ветер пахнет раскаленным камнем и сладко-маслянистыми цветками камы. Его ли сестре, выросшей на побережье, этого не знать?
И все-таки, он понимал, что она будет о нем думать...
Эноэт не знал, сколь стар этот обычай. Вероятно, весьма, поскольку ни один житель их страны уже не мог сказать, откуда повелась традиция кровосмешанных браков в Эхалае. Возможно, обычай этот даже древнее, чем он думает: его первопрецедент не записан ни в одной книге, а в Эхалае много древних книг, а также ни один свиток рукописей не дает никаких сведений о том, почему, в ущерб политически-выгодным династическим бракам между потомками разных домов, в их роду было принято, чтобы сестра выбирала себе супруга из собственных братьев. Никто также не мог объяснить, почему право выбора принадлежало в этом вопросе женщине: в остальном Эхалай можно было с уверенностью назвать страной, где судьбами мира правят мужчины. Эноэт примерно догадывался, откуда растут корни этой легенды, легенды, говорящей о том, что только между братом и сестрой возможен угодный богам брак. Он с трудом мог это сформулировать, но скорее всего суть дела крылась в понятии Единого Сосуда. Считалось, что ребенок, родившийся в результате инцеста и несущий в себе, соответственно, кровь как отца, так и матери, становился в метафорическом смысле этого слова чашей, в которую оказывалась слита родственная кровь, сосудом, в котором разъединенная при рождении брата и сестры общая кровь, вновь соединялась. Таким образом, ребенок был благословлен богами и наделен особой судьбой, которую при рождении вычислял жрец, высчитывая по лунным лучам, упавшим в ночь рождения на серебряный поднос. Особой удачей считался брак близнецов: их потомки, соединяя в себе, таким образом, кровь двух рожденных в одну минуту, но не соединенных ничем существ, считались носителями крови особого благородства и чистоты. Годы правления таких государей отмечались на генеалогическом дереве их семьи особыми ярко-алыми пометками, в знак того, что речь тут шла об истинно Сосуде единой крови.
Те из братьев, кто не мог рассчитывать на брак с собственной сестрой, были вольны жениться на любых женщинах, будь они из Эхалая или нет. Если братьев и сестер было поровну, то теоретически в семье заключалось несколько законных браков. Правителем становился перворожденный. В реальности такие красивые пропорции, увы, получались не всегда: их семья знавала истории, когда сестра травила сестру, желая сама выйти замуж за того или иного брата, а один брат убивал в бою другого за руку любимой родственницы. Но впрочем, обычно все проходило мирно. Их воспитывали в этом понимании с детства. Они знали, что их всех ждет в будущем. Понятие этого обычая впитывалось ими и передавалось от поколения к поколению вместе с фамильным гербом и Книгой предков.
Если девочек не было, то старший брат мог брать в жены женщин других родов. Так получилось с их отцом и матерью. Не имея сестер, отец привез в Эхалай женщину из-за гор, из других миров, женщину, которая в своей груди несла огонь и аметисты, которая не могла долго сидеть на одном месте, которая обязательно должна была исчезнуть в один момент... Он знал на что идет. Но он любил ее. Она родила их отцу нескольких сыновей и одну дочь. Сыновья все были черноволосы, как отец, и синеглазы - ведь их мать во время беременности подолгу любовалась сапфирами и аметистами, знаками отличия ее фамилии -, кроме одного. Того, который родился весной, в ночь на Ведьмину Бурю, и глаза у него были такие черные, что после взгляда на них не были страшны никакие глубокие и темные подземные пещеры. И кроме дочери. Которая родилась в середине зимы, в полночь, в самое полнолуние, когда огромная Луна раскинула свой белоснежный шатер на пол-неба, а снег лежал на горах и в долинах плотным белоснежным пологом. У нее-то волосы и стали темно-русые, отливающие серебром и перламутром, что снежные дороги, сияющие в свете звезд и Луны. И изумрудные глаза их матери перешли к сестре по женской линии, как фамильная драгоценность или реликвия, глаза, которые меняли цвет с зеленого на синий, через весь спектр оттенков, в зависимости от настроения их обладательницы, времени года, суток и погоды.
У них была одна сестра. Они с самого начала все отдавали себе отчет, что это значит. Эноэт был старший в семье. Даэрон - младший. Они все - дети царской семьи - словно стояли на хрупком мостике, перекинутом через два берега, оба конца которого тонули в тумане. Но то ли оттого, что Эндомиэль и Этне были погодками - она родилась за ним следом - то ли еще отчего-то, с самого раннего детства между ними двоими установилась необыкновенная, незаметная на первый взгляд, но прочная и тесная связь, которая во взрослом возрасте вылилась в те отношения, за которым Эноэт наблюдал, пожалуй, последние лет восемь. Пока брат не ушел...
Она ненавидела его за его наглость. Он постоянно пытался ее разозлить и поддеть. Она кричала ему, что надо прекращать этот балаган. Он щекотал ее под ребра. Она распорола ему швы на одежде. Он перерезал струны ее арфы. Вся эта история, возможно, длилась бы еще долго, боги знают сколько, если бы не пришло время их инициации. Поскольку брат и сестра были погодками, то семейный совет постановил, что финальная стадия обряда обоими будет завершена в один день. Им было, соответственно, 15 и 16 лет. Этне провела около года на острове богов в море, в окружении жриц и храмовников, в полной изоляции от семьи и близких. Она вернулась совсем другая, прямая как стрела, с острыми глазами и осторожными движениями, и до последнего дня не выходила из своей комнаты, отвыкнув от братьев и не желая никого видеть. Эндомиэль, напротив, за год, что не было сестры, успел принять участие в нескольких военных походах, побыть оруженосцем Эноэта на турнире и обучиться нескольким видам ведения боя. Но они оба знали, что конец инициации будет общим. Правда, никто не сказал им, что по древнему обычаю, завершение обряда посвящения дублирует легенду о Едином Сосуде, что, если вдуматься, было вполне естественно.
Их последний день инициации выпал на конец лета. Этне была бледная, как смерть, и от волнения, хотя она никому этого не показала, едва могла держаться на ногах, пока служанки мыли ей волосы душистыми маслами энильриорея и натирали тело смесью молока и ядовитого масла шеанита, кожа от которого становилась белая, как крыло голубки, и гладкая, как бока луны. Ее одели в темно-бордовое узкое платье с вырезом - ключицы торчали как два белых горных хребта - а распущенные волосы, потемневшие от масел, распустили по спине.
Эндомиэля одели в такой же узкий темный костюм, состоящий из рубашки и брюк, черные волосы, постоянно падающие на лицо, собрали в хвост, на ремень - Эноэт усмехнулся - брат быстренько, пока прислужники отвернулись, пристегнул к поясу небольшой кинжал в кожаных, отделанных золочеными заклепками ножнах. Ой, боги, боги... Ну и с кем ты собрался сражаться, Эндомиэль? С ней, что ли? Хотя, тут ты пожалуй прав, братец, прихвати лучше побольше оружия. Сестра и так была не самая простая из женщин, а одичавшая после одинокого года на острове, еще, чего доброго, укусит тебя до крови или расцарапает, как только ты попробуешь к ней приблизиться. Будь осторожен, это она только делает вид, что молчит и щурится, и что ты ей абсолютно безразличен. Один неверный шаг - и она разорвет тебя в клочья, а потом сама и не вспомнит от страсти, или от ужаса. Так что, вооружайся, Эндомиэль, вооружайся. С женщинами, и особенно с твоей сестрой, это вообще бывает полезно.
- И вот еще вот этот ножичек прихвати, - участливо обратился к Эндомиэлю Эноэт, указывая на серебряный нож с древком в форме змеиной головы.
Тот помотал головой:
- Точно? Думаешь, стоит взять?
Стоявшие за спиной Эноэта Анориэль и Эндарион закрыли рты руками, только бы не расхохотаться и не испортить спектакля. Эноэт и глазом не повел. Вот что значит правитель Эхалая - нечеловеческая выдержка! Друге братья уже собирались отправиться восвояси, но не могли пропустить ни секунды разыгрывавшегося перед ними представления.
Тем временем обладатель нечеловеческой выдержки продолжал сладостно-вкрадчивым голосом искусителя подбираться к молодому брату:
- Конечно стоит. Ты сестру год не видел. Мало ли что. Мужчине лучше иметь при себе побольше оружия...
Вид у Эндомиэля стал настороженый. Он недоверчиво поднял вверх бровь, скорчив гримасу. Эноэт, приобняв его за плечо, тем временем продолжал:
- А ты как думал? Идя на встречу с женщиной, не забудь всему тому, чему тебя учили в военной школе... - Эноэт уже склонился к самому его уху и проговорил:
- Ну вот чем еще заниматься с молодой женщиной, как ни рассказывать ей о видах, особенностях, различиях холодного оружия, о специфически приемах ведения рукопашного боя, искусстве стрельбы из лука...
Тут 16-летний Эндомиэль, лихо откинув со лба выбившиеся из прически волосы, тряхнул головой и просиял:
- Это точно!
Эноэт безотчетно сильнее сжал брату плечо и как-то не к месту хмыкнул, закатив глаза и сжав губы в саркастической усмешке:
-Да уж...
Эндомиэль взглянул в окно башни с таким торжествующим видом, словно поднимал паруса и собирался плыть к победам и к ясному горизонту. Идиллическую картину уничтожил взрыв хохота: к Анориэлю и Эндариону незаметно присоединился подслушивающий Эториэль и, нечаянно застав столь деликатную картину, не выдержал и просто покатился со смеху. Оба других также не смогли сдерживаться дальше. Утирая слезы, Эториэль хлопнул младшего братца по плечу и свозь душивший его хохот выговорил:
- Асет побери тебя, братец, как увидишь ее, просто сразу целуй в шею и дальше...все само как-нибудь сделается.
Сейчас Эноэт вспоминал об этом с грустной улыбкой. Может быть, этот обычай можно было назвать жестоким. Достаточно насильственно оговаривать такой день в соответствии с календарем, некоторые к этому моменту были еще настолько детьми, что не всегда понимали, что именно от них требуется. Но какой древний обычай таковым не является? Инициация, детки, это не только твои ковры да молитвы, Этне, и не только рукопашный бой и владение двуручником, Эндомиэль. Это начало новой, взрослой жизни. И придется пройти все ступени, все до одной, не пропустив ничего, чтобы распахнуть в нее двери. А иначе - все игра, все ложно и не по-настоящему...
Если у какого-либо из братьев не оказывалось сестры-погодки, с которой они могли бы вместе завершить инициацию (а у них была всего одна сестра, и потому такое везение выпало лишь одному Эндомиэлю), то выбиралась девочка из народа, которая заканчивала свой обряд примерно в то же время. Эноэт не помнил ее имени, своей первой женщины. Он помнил только, что ложбинка на шее у нее пахла жженым сахаром и, может, еще немного молоком. Этот запах не был похож на запахи других его женщин - запахи духов, масел, цветочной воды и мазей, - и его Эноэт пронес в себе с того дня до дня сегодняшнего и знал, что пронесет его также через всю жизнь. В нем было что-то наивное, что-то трогательное, что-то, соответствующее по своему настроению той грусти, смешанной с радостью, которая возникает при осознании, что навсегда кончается твое детство и начинается взрослая, совершенно другая жизнь, неизвестная и влекущая в своей опасности. А все-таки это был последний день юности - как последний день лета...
Потому, когда они со старшими братьями проводили Эндомиэля до мужской двери, ведущей в тесную комнату, где надлежало нынче ночью завершиться годовой инициации, лица их стали серьезными, если не сказать озабоченными. Брат стоял перед ними, высокий и худющий, по-мальчишески угловатый, весь его боевой гонор куда-то пропал, и он только в растерянности потирал рукой шею. Эноэт знал, что должен, как старший брат, что-то сказать, но не знал, что именно. Он просто кивнул Эндомиэлю, потрепал его по макушке, и все старшие братья, разом молчаливо развернувшись, скрылись в длинном темном коридоре.
Эноэт примерно представлял, что было дальше. Эндомиэль напряг все мышцы, зажмурился и всем телом навалился на дверь. Засов скрипнул. Он оказался в тесном помещении, стены которого были грубо сработаны из необтесанных крупных камней, освещенном всего лишь тусклым светом пламени, горевшего в камине посередине кладки. Свод был полукруглый, низкий, в левом углу, вроде бы, было окно, но уже наступила ночь, и свет не проникал, к тому же окно было занавешано тяжелыми портьерами из темно-красного бархата. Посередине комнаты стоял низкий каменный стол, точнее, вытесанный из каменной глыбы четырехугольник без ножек, покрытый шерстяным пологом. Больше в комнате ничего не было. Едва он успел оглядеться, как скрипнули дверные петли противоположной двери, ровно напротив той, из которой он только что появился, и он увидел свою сестру. Сестру, которую не видел целый год.
Она, разумеется, весь день говорила себе, что как только увидит брата, по которому успела заскучать, то бросится ему на шею и задушит в объятиях. Она от волнения расцарапала себе все руки и искусала до крови рот. Но, конечно, увидев его, она оцепенела, словно в тело ее влили жидкий свинец, и смерила его самым сдержанным и высокомерным взглядом, на который только была способна. Чтобы он ни в коем случае не подумал, что она хоть минуту о нем вспоминала - и только бы не выдал этот нездоровый блеск в глазах. Эндомиэль, наверное, в первую очередь подумал, что она очень изменилась. Сестра стала очень худая, с острыми скулами и подбородком, с маленькими руками и круглыми косточками на запястьях, она же, но немного другая. Старше, стройнее. Недоступнее.
Затем им принесли напиток. Никто из королевской семьи не знал, из чего он готовится. Но его всегда было положено пить тем, кто проходит завершающий этап обряда инициации. А иначе, все предыдущие испытания считались недействительными. И кто знает, может и впрямь это переживание, впускающее детей во взрослую жизнь, оттого и оставляли напоследок, что оно наповерку оказывалось сложнее и непостяжимее, чем все эти боевые упражнения и тренировки, чем изматывающая служба весталкой у жриц острова? Эноэт шутил, что приносимый напиток - это кровь дракона, но на самом деле, эта горячая густая жидкость, цвета забродивших ягод или запекшейся раны, сладковато-пряная на вкус, с вяжущим опьяняющим послевкусием, могла оказаться чем угодно. Питье подавали в чашах. Широких, огромных, круглых пиалах без ручек с низкими краями, которые приходилось держать в ладонях, прикладывая усилия, чтобы их не уронить. Сами чаши были отлиты в идеальные полукружия, тончайшим слоем металла, по цвету напоминающего красноватую медь, и испещрены мелким черным узором, витиеватыми вензелями покрывающим всю поверхность, как снаружи, так и изнутри. Полагалось отпить из своей чаши, а затем, аккуратно поддерживая ее обеими руками, дать допить своему спутнику.
Вот так они встали друг напротив друга, одна кровь, разлитая в разные чаши. К этому моменту оба уже были достаточно напуганы, у нее дрожали руки, он нервозно сглатывал слюну. К тому же сестра была ниже Эндомиэля, и когда он наклонил к ней пиалу, а она подставила ему свою, ей, конечно, пришлось вставать на цыпочки, а ему довольно сильно нагибаться. Затем слуги забрали пустые кубки и унесли, прикрыв за собой двери, а они остались наедине, в темной глухой комнате, где единственным звуком было потрескивание лопающихся в камине искр.
Эноэт, конечно, не мог ручаться, что они не бросились друг другу в объятия сразу же, но он бы долго спорил с тем, кто сказал бы ему, что дело обстояло именно так. Он хорошо знал своих младших, оба обладали почти животным чутьем и осторожностью. Пока напиток не стал действовать, затуманивая их мысли и разжижая кровь, они, разумеется, уселись на пол, спинами прислонившись к каменному столу, и он, конечно, молчал, как всегда, и теребил рукой складки рубашки, пока сестра не сказала бы нарочито строгим голосом:
- Ну что, идиот? Опять весь в шрамах?
Тут Эндомиэль бы растянулся в улыбке и стал демонстрировать сестре все свои ушибы, шрамы и прочие боевые отметины, полученные на боевках, а она бы дала ему кулаком в грудь и сказала бы:
- Я тебя ненавижу! Ты что с ума сошел? Ты какого дьявола себя так не бережешь?!
Потом она бы долго ругала его, кричала и злилась (она осталась единственной женщиной в семье, после того как уехала мать, и инстинктивно переняла материнскую ответственность и заботу о всех своих братьях на себя), внимательно рассматривала бы шрамы и кое-как сросшиеся переломы и сразу бы рассказывала о тех способах лечения, которым ее научили колдуньи на острове. А потом ему бы это надоело, и он ударил бы сестру в бок ребром ладони. А она отшатнулась бы от него и скорчила недовольное лицо. А потом дала бы ему подзатыльник. А он, как всегда не рассчитал бы, и толкнул ее. А она бы стала смеяться и упала, запутавшись в собственных волосах, и крича:
-Дьявол! Я ненавижу, ненавижу тебя, Эндомиэль!
...
А потом они занимались бы любовью. До утра. На полу. С укусами, стонами и воплями, задыхаясь и путаясь в ее спутавшихся волосах. И, может, даже безо всякой этой меховой дряни, которую слуги всегда кладут на стол, видимо, рассчитывая, что ей воспользуются как простынью. Волосы сестры пахли энильриореем. Шея - плечи - живот - волны запахов по ее телу - молока и отравленного шеанита, который не кажется уже отравой, потому что есть вещи куда более отравляющие и ядовитые, и золотистое масло аниссы на груди, и красное масло гранатовых зерен вокруг пупка - розоватым ободом - и ступни, растертые шелковыми платками, пропитанными винной эссенцией, и маленькие серебряные браслеты, звенящие на щиколотках... Она прокусила бы ему ухо и слизывала бы потом кровь языком, извиняясь, шепотом, со сбивчивым и шумным дыханием. А он, напротив, нигде не поцарапал бы ее тела - нигде. Они умели оба быть страстными и осторожными одновременно, умели сочетать внимание с напряжением и отдачей там, где это необходимо, как два молодых животных во время охоты, обоняние и интуиция которых помогают им выжить вернее и скорее, чем человеку - хитрость и ум.
Впрочем, никто, кроме них двоих, разумеется, не знал, что именно произошло той ночью в той комнате с низкими сводами и каменной кладкой стен.
С утра оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Все в замке тоже сделали вид, будто бы не знали, и даже не догадывались, что же могло случиться. И жизнь пошла своим чередом. Вот только сестра стала словно бы немного спокойнее, как будто ее все время волны укачивали. А брат - немного самоувереннее, словно твердь земная под ним уплотнилась. И их пререкания и драки наполнились каким-то другим смыслом, более глубоким, если не сказать, древним. Она стала меньше упрекать брата и больше слушаться. Он стал внимательнее к ней и иной раз даже помогал подниматься по скользким ступеням, вместо того, чтобы в очередной раз ее толкнуть. Они с самого начала не обнаруживали никакой связи, существовавшей между ними, как они не проявляли ее и потом, но постепенно у всех сложилось впечатление, что они стали относиться один к другому, как к чему-то, безраздельно ему принадлежащему. Как к части собственного тела. С самого начала - скорее всего безотчетно и не сговариваясь - Этне и Эндомиэль никогда не показывали чувств на людях. Но старшие братья заметили, что когда на одном из праздников (был как раз Фестиваль Конца лета, вскоре после завершения инициации) один из приятелей Этне, как ни в чем не бывало, увел ее танцевать, Эндомиэль со звериным оскалом схватил свои вещи и, проклиная себе под нос весь этот праздник непотребными ругательствами, уехал тренироваться, в ту ночь перебив половину собственных соратников по оружию, а вторую половину обратив в своих злейших врагов постоянными выпадами и оскорблениями в их адрес. Зато когда спустя полгода девушки одной мастерской подарили Эндомиэлю темно-синий камзол, расшитый ими специально для него, Этне, холодно им поулыбавшись и пожав всем для приличия руки, просто перебила ночью всю посуду, которая стояла в сервантах.
...А потому Эноэт знал, что даже уехав в Ирантий, даже играя музыку, слушая море и ветер, беседуя с сестрами, гуляя с братьями - она все равно будет постоянно вспоминать об Эндомиэле.
Он больше не знал и не встречал ни одной женщины, которая была бы подобна его сестре. Женщины, для которой любовь значила бы всю ее жизнь и даже больше. Которая вне этой любви жила бы как с одним легким, и в пол-силы, и без нее все для нее бы меркло и теряло краски.
Потому, когда Этне постучала и вошла в его покои, чтобы попрощаться перед сном, сказав, что у нее все выгорело внутри, и она больше не переживает из-за того, вернется их брат или нет, Эноэт знал, что она лжет. И что она сама прекрасно знает, что она лжет. Потому что в их стране, и в мире, и в других мирах, и в других вселенных, сколько сыщется таких людей, для которых все их существование, все их желания сводятся единственно к возможности любить и отдавать любовь? Тысяча? Две? Три? Или всего лишь несколько сотен?
Сколько бы их ни было, его сестра принадлежала к этому вымирающему племени.

URL
Комментарии
2010-04-27 в 03:45 

Ничуть не пошло. Чисто, местами очень забавно, и захватывающе.
Все мы из одного племени, сестра. Нас интересует только любовь. К человеку ли, к крови, к слову не важно.
Маму ты описала так, что я задохнулась от нежности и узнавания.

     

Mo leabhar

главная