00:56 

Глава 17.

leabhar
Но запомни, если ты любовь поставишь на последнее место, после всех других своих дел и обязанностей, то она и в самом деле станет самым последним делом в твоей жизни. И последним делом на свете.
М. Павич. Другое тело. (Анна Поцце - Захарии Орфелину).


"Ты выиграл эту партию, но белого ферзя ты потерял..."
Эти слова были первое, что услышал Ланс, проснувшись поутру. Они стучали у него в висках вместе с пульсацией крови, отдаваясь в голове. Рядом лежала Лура, тихо и медлено дыша, ее светлые, рыжеватые волосы разметались по подушке, а голова была слегка запрокинута, как в глубоком сне. Он внимательно посмотрел на ту, с кем только что провел ночь. Конечно, она даже нравилась ему. Довольно хорошенькая. Очень молодая.
Ланс поднялся с кровати и подошел к окну. С третьего этажа корчмы открывалась панорама крыш Этериона - красных и коричневых из глиняной черепицы, желтых из соломы, и металлических кровель, сверкающих в лучах восходящего солнца. Он взглянул вдаль, на горизонт и, может даже, за горизонт, туда, где были спрятаны облака, и в них лежала луна: ее холодные круглые бока были укутаны туманами в перистые покрывала...
Он вспомнил, как однажды поздно ночью был со своей сестрой в саду у их дома. На небе круглым глазом раскрылась Луна их мира, но они не смущались ночному свидетелю. Низко над их головами свисали тонкие серебряные ветви жофрэея, похожие издали на водопад сверкающих струй, унизанные длинными шуршащими листьями розоватого цвета, играющими всеми цветами радуги, как нутро раковины. Его сестра была одета в узкое черное платье до пола, и ее тело почти сливалось с темной землей, на которой они лежали, а в серебристые распущенные волосы, которые в то лето отрасли у нее ниже колен, нападало столько соцветий, что они казались ему рукотканным ковром с цветочным узором, расстеленным по траве. Он вдыхал ароматы ночи, и смотрел вдаль на светящиеся, как костер белоснежного пламени, заросли энильриорея.
Глаза сестры были закрыты, он даже не мог предположить, какого они сейчас цвета. Но это его мало волновало. Он приподнялся на локте и долго смотрел на нее, стараясь запомнить молочно-белый оттенок ее кожи, форму губ, изгиб бровей. Она не знала, что он смотрит на нее. Но она могла, по крайней мере, это почувствовать, догадаться, даже за закрытыми веками. Чего она не знала, и даже предположить не могла, так это того, что утром, всего через несколько часов, он навсегда оставит ее.
Его шпага - Клиона - с утра сменила свой цвет. Это означало, что пора. Лезвие Клионы стало золотым, лучеобразным, даже несколько искривленным, а гарда приняла такой темно-бордовый оттенок, словно налилась кровью. Это означало, что оружию стало холодно в ледяном серебре его родной страны. Это значило, что оно просило тепла, и света, и - жизни. А жизнь значит - кровь. Его шпага хотела пить. А на родине он ничем не мог утолить ее жажды.
Так было предречено. Ведь именно это сказали ему, в той стране, за морем и ветром, к востоку от солнца и к западу от луны, и он был совсем один... А старшие, как всегда, были заняты своими государственными делами. Так начертал тот человек, в лесу, своим голосом, как посохом на мшистом камне. Его лица он не помнил из-за наброшенного на голову незнакомца черного капюшона...
Вспоминая об этом, Ланс вздрогнул и поежился, хотя день обещал быть теплым: в окно задувал свежий солоноватый ветер. О нет, в это солнечное утро в Этерионе он больше не хочет об этом вспоминать... Нет, нет, только не об этом человеке. Только не сегодня. Что толку думать об этом? Пустое. Дело сделано. Прошло уже три года. Кто помнит о нем в его стране? Время все смывает и стирает, как река, которая меняет облик своего дна до неузнаваемости, каждый день укладывая песок, ил и водоросли по-разному.
Пророчество исполнилось. Он нашел свою землю. Клиона приобрела благородный сапфировый оттенок, которого у нее не было раньше. На эфесе проступили благородные шрамы и раны, полученные оружием в битве. Его дух, его память, самая преданная из женщин. Клиона... Никогда она его не оставит.
Он взял со стола трубку, набил ее душистым табаком, смесью нарезанных листов, хвои и пряностей, закурил и вернулся к окну. Лура все еще спала, повернувшись к нему спиной.
Был ли он счастлив? Так скоро ответ на этот вопрос не дается... Безусловно, он гордился победой, гордился тем небольшим войском, которое сумел сделать из этих ленивых и медлительных этерионцев. Только после войны так легко не вернуться к привычной жизни. Первое время тяжело радоваться новому дню, и даже солнце кажется черным, как обгоревший уголь, тлеющий одновременно в триумфальном и похоронном кострах.
Никто не вернется, из тех, что ушли. А он? Сможет ли он возвратиться в те места, которые оставил три года назад? Ведь мертвые не возвращаются. Мертвые никогда не возращаются обратно... Прости, сестра. Тот, кого ты знала, умер. Умер от моей же руки, от руки Ланса, наемника небольшого южного княжества, затерянного между двух хребтов. Я его убил, простите, моя серебряноволосая Госпожа с лунницей на шее, я ведь теперь должен обращаться к вам на "вы"? Разве мы знакомы? Прости, сестра, мы больше не увидимся. У Ланса другие женщины - он посмотрел на рыжеволосую Луру. У Ланса другие мысли.
...Ты была похожа, сестра моя, на голубую гортензию, которую подрезает садовник, а она все равно выбрасывала вверх соцветия. Нервными, неровными стрелами. Саблями. А потом пришел кто-то, другой, - с ядом - с мариллой в петлице, и пролил на тебя эти несколько капель. Ветер задерживает дыхание.
Порывами - саблями - я помню, как ты упала, дрожа всем телом. Я не видел этого - но я это помню, знаю. Так ясновидящий пытается закрыть глаза перед грядущим, и все равно видит его, даже за закрытыми веками. Прости. Того, кого ты так любила, больше нет и никогда не будет. Мертвые не возвращаются. Их убийцы не возвращаются тем более...
Ланс оперся ладонями о подоконник, задумчиво глядя вдаль, вспоминая в это утро отчетливо, как никогда прежде за все это время, острые, словно нарубленные ножом, рассеченные пополам горы, покрытые снегом, вспоминал сверкающий ночами энильриорей в отражении собственной пыльцы, вспоминал замок, устремленный ввысь всеми своими семнадцатью башнями, и вспоминал прозрачные легкие пологи в этих башнях, и толстые бело-черные свечи, горящие серебряным пламенем, секрет которого не известен никому за пределами их мира, и густой горячий напиток, выпитый им в ночь их с сестрой инициации, и свою диадему - из тонких серебряных стеблей, сплетенных в венец, с вкраплениями аквамарина, бирюзы и других прозрачных голубых камней. Все, что осталось в напоминание о царских одеяниях, в которые его облачили в день совершеннолетия - диадеме, платье цвета черного жемчуга, серебристом плаще, серебряных браслетах и запястьях, - было кольцо, которое он продолжал носить на среднем пальце правой руки, не в силах снять его, хотя и понимал, что оно давно уже ему не принадлежит и одевать его он не в праве. Это кольцо в форме пера Феникса было подарком на день рождение тому, другому, а не ему, Лансу. Но с ним было связано слишком много, чтобы продать его или утопить.
Он давно уже не тот, но прошлое все равно преследует его в видениях, словно отчеканенное в нем самом навека. Как выжженное клеймо. Память.
Ланс собрался с силами и постарался вытолкнуть воспоминания из себя, как пробку под напором воды. Но все было тщетно. Время ничего не стирает. Время ничего не меняет. Ветер задерживает дыхание...
Все что он мог поделать, это просто ждать - позволить их будущему вырасти, раскрыться и размотаться перед его глазами, как клубок нитей, показав свою сердцевину. Ланс зажмурился от потока солнца, хлынувшего ему в лицо...
В ту последнюю ночь она все-таки открыла глаза. Они были темными и глубокими, что его душа, и радужка была темно-синяя с золотыми разводами на ней.

* * *
В Кутной горе Поликсена не теряла времени даром. Чтобы отыскать Оттокара, ей нужно было где-то жить и зарабатывать себе на пропитание. Она одела платье попроще, повязала вокруг шеи и за плечо вышитый стеклярусом шарф, в которых ходят крестьянки на службу, и постучала в дверь одного хорошо ей известного имения.
Как-то раз, под Рождество, ей было тогда лет 15, на один из торжественых приемов к ее отцу, в Прагу, приехал пан Богумил Чернинов, знатный кутногорский дворянин, владелец нескольких серебрянодобывающих рудников, а также лавок по сбыту обработанного серебра. Запомнился он Поликсене по двум причинам: во-первых, у него были прекрасные седые усы, такие длинные, что почти спускались до плеч, и немецкий бархатный камзол по последней моде, а во-вторых, он беспрестанно жаловался пану Миколаушу Брживою на прислугу, которая, де, совсем от рук отбилась, только и приходится их всех рассчитывать, глаз да глаз нужен, то и дело норовят своровать да себе в карман припрятать. Это значило, что в кутногорском имении Черниновых рабочих рук никогда не бывает в достатке, а то, чему Поликсена лучше всего научилась за свою жизнь в Праге - так это притворяться дурочкой.
Пан Чернинов был вдовец и жил в усадьбе со своим сыном Детржихом, бывшим примерно одного возраста с самой Поликсеной, а также двумя младшими дочерьми - Магдаленой и Фаустиной. Прикинув, что она могла бы делать в дворянском доме, Поликсена рассудила, что вполне сойдет для внутренних кухонных работ и уборки, тогда у нее будет свободное время на поиски брата.
Она пришла к имению пана Богумила в простом бедном костюме, какие носят в Доудлебско, что на самом юге Богемии: в красной юбке с карманами и рубахе узкого покроя, и представилась в людской Мниславкой. Распорядитель посмотрел на нее в полглаза, имея привычку брать новых людей и увольнять их через пару месяцев, и назначил Мнишку посудомойкой. Также она должна была помогать готовить на кухне, и содержать людские помещения в чистоте.
Поликсене было все равно. Она знала, что останется дворянкой в своей душе, даже если ей придется драить конюшни. А ей главное было отыскать Оттокара. И чем быстрее - тем лучше.
Так началась жизнь Поликсены в Кутной Горе. В харчевнях и домах, на улицах и у колодцев, всюду спрашивала Поликсена, не известно ли кому что-нибудь о судьбе пана Оттокара Брживоя, ныне 23 лет от роду, пропавшего здесь без вести во время первого крестового похода против гуситов. Но тщетно. Люди только плечами пожимали, в первый раз слыша о неизвестном им юноше.
Поликсена осунулась и замкнулась. В людской она ни с кем не общалась, и остальная прислуга почти не обращала на нее внимания, справедливо посчитав ее немножко сумасшедшей. По ночам она не могла уснуть, выходила в сад имения подышать свежим воздухом и рвала листья с растущих там груш, растирая их в ладонях, как собственную боль. Накатывалась зима. Небо по ночам становилось морозным, и звезды казались ей изморозью и инеем на его запотевшем черном стекле. Отмолились святому Миколашу, в день рождения ее отца, 5 декабря, затем промчалось на расписных санях Рождество с его пряниками, бубенцами и колядками, потрещал и потрепал за волосы январь. Неровной поступью, неуверенно, в Кутну Гору заступал февраль. Прошло почти четыре месяца. У Поликсены, к их исходу, не осталось ни сил, ни желания, ни надежды. Но она помнила слова Катержины, крепко держа их за хвост, что там, где кончается надежда, начинается судьба. И судьба не замедлила к ней постучаться...
запись создана: 20.05.2010 в 22:26

URL
Комментарии
2010-05-28 в 16:48 

Это не просто замечательная, но еще и очень важная глава. Хорошо, что я тебя, сестра, не слушаю, когда ты мне советуешь на что-то не обращать внимания)

2010-05-28 в 19:11 

leabhar
Caotica Rita
важная? тебе так кажется? как всегда все написалось само... Только что поняла, что Э. ушел из Эхалая 3 года назад, и выходит, что если по 7 главе Оттокар умер в 20 лет, а теперь ему 23 - он тоже пропал 3 года назад. Я не специально это сделала!

URL
     

Mo leabhar

главная