Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
19:19 

Глава 22.

leabhar
- Можно войти, - Ланс постучал три раза и толкнул дверь, утверждая, а не спрашивая.
Она подняла глаза и ухмыльнулась:
-А.... Это ты, победитель. Я знала, что ты придешь.
Она была очень красива - как с полотна сошла.
Ее морщинистые тонкие и сухие руки были унизаны драгоценными браслетами мерцающих гемм, а огромные, темные, все еще остававшиеся живыми и молодыми глаза были подведены сурьмой и золотом, как две черные, купающиеся в закатном солнце, пещеры. Алые губы сияли, накрашенные бордовой помадой.
Ланс кивнул колдунье и без приглашения сел на стул напротив нее.
- Что, не дают покоя мои слова? А сам-то что скажешь?
Он молчал.
- Слава о тебе полетит стрелой, да-да, стрелой, конечно, да только не всегда стрела бьет в цель, помнишь, а? Разумеешь? - она засмеялась. - Стрела иногда попадает в трухлявый пень или в гниющее болото.
Ее ироничный покровительственный тон злил Ланса, но его словно что-то сковало по рукам и ногам. Он хотел ответить и не мог.
- Белая... Белая королева! - воскликнула она и улыбнулась.
Ланс бесился. Ничего смешного! Все вышло отвратительно. Надо смотреть в глаза правде. Да, хуже некуда все вышло. Самые зловещие и хитроумные ходы врагов не могли бы завести его так далеко, как завел себя он сам. Он не жаловался, нет. Как есть, так и есть. Пусть так все и будет. Но когда-то, в юности, черт побери, ему казалось, что вся его жизнь, каждый шаг уже распланирован до последнего вздоха - его корона, его женщина, его дом, его друзья. Мог бы он тогда подумать, что ничего из этого не сбудется? Ничего. Ровным счетом ничего... Даже странно. Ну хоть бы что-то, хоть одно!.. Но нет.
Ни-че-го.
- Что пить будешь? - спросила гадалка и не дожидаясь ответа налила ему коньяку.
Он выпил полную рюмку и налил себе еще, мигом осушив и вторую порцию.
- Я пришел, чтобы вам все рассказать.
- Про того человека?
- Да, про него. Про Того, чье лицо было покрыто капюшоном.
Она кивнула и стала очень серьезной. Длинные серьги из гематитов свисали до самых плечей в тонко кованном золоте, перстни сияли в пламени зажженных по всей комнате свечей.
- Рассказывай все, - сказала она и, помолчав, добавила, - царевич.
Лансу показалось, что вся тяжесть земного шара навалилась ему на плечи. Снова. Как тогда - три года назад.
- Ну что сказать. Вы ведь и так все знаете.
- А ты не увиливай! Все да не все! - резко оборвала его колдунья.
Ланс вытянул спину и поморщился, словно что-то ударило ему в солнечное сплетение.
- Это было 3 года назад, или около того, - начал он.

...Тогда меня звали другим именем, впрочем, не будем об этом, нет, я не помню его, нет, не помню... Я не хочу его вспоминать... Я устал. Я не могу вам передать, как я устал тогда. Боги милостивые, мне казалось, что кругом только тени, что нет ничего вокруг, что все ложное, искусственное, ненастоящее. Этот дворец, черт возьми, этот расфуфыренный дворец, на самой вершине холма, эти арфы, этот постоянный белый лунный свет, эти холодные сдержанные лица, светские приемы, долг, долг, долг, долг... Я не знаю... А где жизнь? Жизнь. Разве в этом? Клянусь, тогда я считал, что не в этом. А вы? А вы?... Я и сейчас считаю, что не в этом. Не может быть так, чтобы вся жизнь, вся, каждый день - бесконечный ритуал, почести правителя, благосклонность к подданным. Это удушало меня. Душило. Это не могло продолжаться больше.
Старший брат. Всегда при делах, безупречный господин, король. Стать, благородство, гордость - из глаз искрами. Мне просто смешно... Да я не хотел становиться таким как он! Не хотел становиться таким... таким... павлином! Да, павлином, проклятая, чертова птица, с ее тщеславными ярко-синими перьями, с ее короной на голове. Этой птицей, знаете, этими проклятыми стоглазыми перьями, были украшены многие комнаты... Гардины, покрывала, занавеси. Это было чудовищно... Мне все время казалось, что это тысячеглазый монстр, полчища монстров наблюдают за мной. Нельзя было этого вынести.
- И ты убежал?
- Я... Нет! Нет, нет, нет! Я не бежал! Бегут только... трусы.
- А как ты это назовешь? - она ударила кулаком по столу. - А твоему брату, всегда ли ему легко приходится? Всегда ли ему легко править этой льдистой, снежной страной, наброшенной на острые смертоносные скалы, как прозрачный платок на шипы - того и гляди прорвется насквозь? Страной, где даже солнца своего, и того нет? Страной, где вообще ничего нет, кроме гор и темноты, темноты, мрака, тьмы - и над всем этим как рок, как проклятие, как опухоль висит эта ваша Луна, серебряным щитом на все небо, которая смотрит своим глазом, ничего не упускает, которая как огромный рот выпивает из вас все соки, пока вы там бродите, потерянные среди тьмы и снега? О брате ты подумал?
- Ему все нравится! - огрызнулся юноша.
- Нравится? А его кто-нибудь когда-нибудь об этом спрашивал?
В глазах Ланса появились слезы.
- Мальчишка, - процедила она сквозь зубы с разражением, - а ей... Думаешь ей никогда не хотелось уйти?
В голове у него стало пусто, и только горечь разливалась по всему телу. Он посмотрел на свои руки. Они все были в ссадинах, и с очень сухой растрескавшейся кожей. Ноготь на левом мизинце был стерт в кровь, и только лунка белела. Он внимательно посмотрел на мизинец. Лунка ногтя вставала полукружьем среди черной запекшейся крови. Как луна, выплывающая из моря на ночное небо. Лодка-луна, белый парус.
- Я... я не знаю, - сказал он наконец. Она все время говорила о... об этом долге. Она все время давила. Да, говорила, что скажут... вот мы сидели раз в саду, и она говорила, как люди скажут, что, мол, "средь всех королей - ты один король". Она все время об этом думала. Она не умела думать обо мне, и вообще ни о чем другом. Все ее мысли, все, были о царстве, у нее была какая-то нечеловеческая ответственность, невероятная выдержка перед лицом многотысячной толпы. Она несла ответственность за всех этих людей, она знала, кто она для них. Она прирожденная королева. Она всегда подает пример, свой ледяной, сдержанный пример. Пример доброты, великодушия, щедрости. Святости. Когда мы куда-то выезжали, с ней невозможно было находиться. Глаза ее были как холодные бриллианты, они светились, как звезды, руки сложены, воротник застегнут под горлом пряжкой. Ледяная, белая, сияющая, как призрак, сошедший с Луны. Да с ней невозможно было рядом находиться!
Ему казалось, что огромный ком нарастает внутри него.
- Но и после того с ней невозможно было находиться... Вся эта приветливость, статность, скромность, выдержка перед публикой стоили ей каких-то сверхчеловеческих усилий. Мы возвращались в замок, и как только она входила в покои, она разбивалась. Я клянусь вам, что ее сияние стиралось в ту же секунду, как за нами затворяли ворота. Она становилась тусклой как та же Луна перед рассветом, не дающая ни света, ни тайны. Она не улыбалась, не разговаривала, ходила, как усталое животное. К ночи она становилась фурией, гнев клокотал в ней, она исходила, брызгала ядом, отравляла все вокруг себя, пожирала, как смерть, палила, как гроза. Да-да, гроза, наконец-то, я нашел для нее слово. Гроза... А к ночи она падала без сил, она была слабой, просто очень, очень слабой, вдруг, неожиданно, опускалась на пол, опадала. Глаза у нее становились отцветшие, погруженные вглубь себя, рот - тревожным... У нее был миллиард страхов, и даже больше. Она боялась буквально всего. Это были ее собственные приливы и отливы. Днем - она, клянусь, ничего не боялась, и даже не верила бы, что когда-нибудь может. К ночи все становилось с точностью наоборот. Она мучительно оставалась одна. Сутулилась, сгибалась, нет... Нельзя было ей становиться королевой. Этот долг, он же ее и погубил бы, да, погубил...
- И ты ушел от сложного к легкому? Не выдержал этого? Ты, теперь правитель, берущий города, создавший государственую армию, ты испугался женщины? Ты не смог поддержать ее... Испугался. Испугался бушующего в ней океана. Испугался даже приблизиться к нему, ноги помочить, уж не говоря о том, чтобы изучить его всего, до самого дна. Ты выбрал озерцо. Кругленькое мелкое аккуратное озерцо, у которого дно видать с берега, а ветер хоть и колышет рябью поверхность, да только все равно не утонешь.
- Не от нее я ушел! - воскликнул он.
- И от нее тоже. Это слишком не легкая женщина, подавляющая собой все, как Луна, висящая над тем царством. Но бог поставил вам эту Луну, и он же определил тебе женщину. А ты ушел от одного, чтобы на самом деле избежать другого, и теперь имеешь то, что имеешь.
- Я был на одном празднике... - тут он заговорил быстро-быстро, почти не разделяя слов и не меняя интонации, - мы были там, всей семьей. Все они, все, она , братья, играли в эту игру, в царскую фамилию. Она блистала. Ее хотели все. Там были женщины в десятки раз красивее, в сотни раз, выше, прямее. А она сияла, как эта чертова, чертова Луна, все на нее смотрели, она выделялась в зале, как световое пятно, она была очень бледная, очень, и вся в серебре. Я много выпил. Я был на взводе. Она никогда не обращала на меня внимания на людях, ненавидела, если я прилюдно обнимал ее. Она считала, что нельзя показывать взаимных чувств на публике. Она больше всего на свете обожала свою независимость, эту свою вечную девственность. Я ненавидел всех этих людей, копошащихся там, заискивающих перед братьями, ищущих выгоду, мерзких, бесстрастных. Меня это угнетало...
Я понимал, что все смотрят и желают меня, не потому что я - это я, а потому, что это вот - по рождению - король. А меня они не знали, никто не знал. Они наблюдали за моей жизнью, знали мои любимые напитки, не стеснялись их подносить, знали лицо, одежду, привычки.. Но это лишь все поверхность. Поверхность айсберга. Это не я! Никто не знал меня, того, что внутри, всего, целиком. Я был знаменит, известен, как никто в той стране, и вместе с тем, я был самым безызвестным человеком. Мне казалось, что мое сознание треснуло. Что тот, кому подносят, улыбаются, заглядывают в глаза, говорят комплименты - это не я, а какой-то ужасный двойник, кукла, восковой образец, подставное лицо. А я настоящий стою где-то в тени, за шторой, и никто меня не видит, и никому нет до меня дела.
Это было невыносимо.... - он взвыл, - это было невыносимо, клянусь вам. Эта ложь, искусственность душили меня. Я хотел сорвать маску.. Маска... Да... Я вышел из зала, я вышел в сад, спустился вниз по скалистой тропе. Я разорвал на себе платье ногтями, выдрал пуговицы, я сбрасывал клоки и куски дорогой ткани, парчовые шнурки, разрушал сложноскроенный королевский костюм, пока не остался в одном исподнем - хлопковой рубахе и штанах. Я не заметил, как вошел в лес. Там был ручей. Ледяной, свежий. Я сел у него и стал умываться. Было очень темно. Я нашел источник по журчанию воды. Луна запуталась в лесных ветках, как рыба в сетях. Она больше не светила, она не могла двигаться. Сеть леса была слишком плотной. Темнота обволакивала, я не хотел никаких красок.
И тут меня окликнули. Я подумал, что мне показалось, ибо словно ветер прошелестел мое имя в зеленой листве... Но вскоре раздался тот же шёпот. Словно это шептали змеи, или листья, или насекомые, словно меня окликнула вся природа разом, хором. Я спросил, кто это. И тут из тьмы вышел человек.

Лицо Ланса покрылось испариной. Колдунья потрясла колокольчиками, разгоняя морок, и налила ему еще коньяка.

- Вокруг этого человека царила такая нетронутая тишина, он шел, и трава не стонала под ним, и не трескались сухие корни на поверхности земли. Он был весь, с ног до головы, одет в черную мантию, лицо закрыто капюшоном.
- Что ты тут делаешь, царевич? - спросил он.
Я пожал плечами. Он приблизился. Вместе с ним приблизилось обволакивающее его облако плотной тишины.
- Зачем тебе это? Не это главное, - сказал он.
- О чем вы?
- Как? - удивился он. - Разве ты не знаешь пророчества?
Я пожал плечами снова, хотя мне было не до смеха.
- И это они от тебя скрыли... - вздохнул он.
- Что значит - "и это"?
- Придется открыть тебе глаза, раз ты сам так слеп! Подсчитай! Ты двадцать второй Король династии, а в Последнем Законе писано, "да не станет волн в море больше двадцати двух, да не станет сеяно зёрн, числом больше двадцати одного". (А надо сказать, что в каждом месяце, по календарю той страны, 22 дня.)
Ты последний правитель династии, а этого они допустить не могут - краха своей высокочтимой семьи! Чтобы не погубить фамлию, но соблюсти пророчество , им придется убить тебя, чтобы род продолжился с пропуском колена. Твоя смерть прервет традицию, и родившегося в вашей семье первенца можно будет снова считать первым, и вести счет заново. Твоя смерть искупит предсказанное, род будет сохранен ценою твоей гибели.
Глупец! Разве не видишь ты - твоя женщина - вампирша. Тебя убьют еще до того, как она родит от тебя наследника. Ты уже назначен двадцать вторым. Двадцать второй канет в лету, не оставив не следа. А она сможет обручиться с любым из оставшихся братьев, и их сын снова будет первым.
Они там все одержимы властью. И она больше всех. Ее долг, ее царствие, ее народ, ее корона - вот все, что она прижмет к своей продажной, сучьей груди, а имя всему этому одно - тщеславие, страсть к обожанию народом. Такую ли женщину ты себе хотел? Шлюха!
Я слушал и постепенно все это их поведение становилось для меня понятным. Ее океанские приливы и отливы - то, почему она так сияла в обществе, а наедине со мной была печальная и тихая, безразлично-отстраненная. Вечная сдержанность брата. Занятость остальных. Да им всем просто никакого дела до меня не было! Паршивая, гадюжья семья! Каждый из них одержим своим: брат - властью, она - желанием быть для всех идеалом (я-то знаю, что она была умна и благородна, а потому большую часть людей (т.е. всех обманывающих, продажных, злых, глупых) в грош не ставила и презирала, а на людях делала вид, что всех любит!), а остальные братья просто ждут удобного момента, чтобы затеять мясорубку за корону.
Мне показалось, что меня сейчас вырвет.
- Иди, иди отсюда, прочь, прочь, на юг. Там, на юге, вся правда твоей жизни. Сделай себе имя сам. Тебе хватит и умений, и хитрости, и красоты, чтобы завоевать много земель и построить свое королевство. Свое, слышишь? Не чужое, гниющее, все насквозь пропахшее культом давно умерших предков, создавших ваш царский род, а другое - молодое, цветущее, - он шептал, все тише и тише, слова тонули в складках его капюшона, - с другим королем, с другой королевой...
- Почему я должен вам верить? - спросил я тогда.
- Хорошо! - воскликнул он (если шепотом вообще можно воскликнуть). - Не верь мне! Но ты спроси у сердца - есть ли в нем хоть капля сомнения в моих словах...
Я заглянул в себя. Я не знаю почему, но там не было никакого сомнения. Я уверовал в слова незнакомца, как в завет, рассказанный богом. К тому же, это многое мне объяснило в их поведении! Проклятые предатели... И вдруг, во мне заклокотал такой гнев, такое отвращение к ним всем, просто тошнотворное, к этому замку, который я уже давно так ненавидел, к ней, да, к ней в первую очередь. "Средь всех - ты один король." Чертова лживая ведьма! Продажная шлюха!
На болотах завыли выпи. Ночь была темна, как руно с черной овцы. Голос, казалось, раздавался шипением, словно из тысячи глоток, окружая меня. В закоченевшей, как труп, тьме, ручей журчал льющейся из раны кровью.
А голос продолжал:
- На третий день, не медля, на заре, возьми свою шпагу и отправляйся на юг, к Этериону. Идти до него долго, но ты дойдешь. Я не скажу тебе, каким образом. Тебе встретится много земль на пути. В каждом городе называйся чужим именем, сжигай всю одежду и покупай новую. Никто не должен знать, кто ты есть на самом деле. Ты сменишь сотни имен, сотни лиц, сотни костюмов. За всеми этими переодеваниями твое нынешнее имя сотрется, а вместе с ним исчезнет и судьба. Не будет больше на земле такого человека. Не будет больше двадцать второго короля. Сотни самозванцев проглотят его судьбу, пока на этом обнажившемся скелете плотью не нарастет твоя новая судьба - под иным именем. Судьба нового короля, счастливого, знаменитого своими заслугами, не прячущегося за тенями венценосных предков. Иди и действуй. Иди, царевич, уходи, убегай, стирай след, скрывайся. Ничего на всей земле, ни тростинки, ни былинки, ни человека не должно остаться, который помнил бы, знал бы и верил в реальность существования царевича Эндомиэля, двадцать второго правителя Эхалая. Убей себя сам, пока тебя не убили другие. Ибо если ты убьешь - то воскреснешь в другом обличии, как Феникс...
Я вздрогнул при этих словах.
-... а если тебя убьют они, то тебя бесславно поглотит земля, на веки вечные, и ничего никогда больше не будет.
Я сидел на земле, смотря в никуда, а тот черный человек чертил надо меня круги, ходя вокруг моего места, против часовой стрелки. Клянусь, я не понимал тогда, что все это значит. Я устал... Из его рукава на землю сыпался черный порошок, мерцающий, как драгоценность. А во мне не было ничего, кроме дикой усталости и ненависти к ним всем. Я так люто ненавидел их, что хотел было уйти прямо сразу, но человек предостерег меня. Не надо привлекать внимания. Ведь я и так исчез с праздника. Они поднимут шум, и меня найдут в три дня. Надо вернуться, как ни в чем ни бывало. Усыпить их беспокойство. Вести себя, как обычно. А кроме того, собраться в путь, взять деньги и Клиону.
Человек пожелал мне удачи.
- Кто вы? - крикнул я ему вослед.
Он издал грудной хриплый смешок и прошипел:
- Хм..., твой ангел-хранитель...
Я слышал, как он посмеивался, уходя, но мне было уже все равно, все равно. Я ненавидел их, и ничего не было кроме ненависти.
Я покинул лес. Я шел по поляне, залитой луной, в направлении замка. На фоне освещенных звездами небес он темнел, как черная тонкая свеча. Я подошел к саду. Цвели аниссы и жофрэи. Я не помню, чувствовал ли я боль и тоску от того, что покидаю все это. Наверное, чувствовал. Я до сих пор не встретил ничего прекраснее, а ведь я обошел сотни городов и стран, цветущего энильриорея. И уже тогда знал, что никогда не встречу. По пути домой я загадал, что если она встретит меня нарядная, с заколкой в волосах и в светлом платье, то это добрый знак, и я подумаю и, может быть, останусь.
Я подошел к замку. Она ждала меня на ступенях, в саду. Она была в черном узком платье, ее волосы струились по плечам. Ничего, кроме боли, в ее глазах не было.
- Где ты был?
- Я гулял.
Она промолчала. Она была не из тех, кто укоряет, ругается. Она просто смотрела. Я знал, что она не скажет "я волновалась", или "так нельзя, ты ни во что не ставишь мои чувства". Она просто молчала. И именно тогда это было невыносимо. Лучше бы она орала, как другие женщины, закатывала истерики. А она лишь огорчилась и закрылась в себе на все ставни...
Мы пошли в сад. Она лежала на спине, такая же узкая и черная, как замок, вырисовавшийся на небе. Длинные гибкие ветви деревьев опускались до ее тела и шарили по нему, движимые ветром, как руки. Глаза ее были закрыты. Трава была вся серебряная, так силен был свет звезд, стволы - серыми, цветы - перламутровыми. На горизонте пламенел энильриорей, и из-за его света на серебряную траву с деревьев наползали тени, словно воруя у травы ее свечение, отдавая его мелким горящим цветкам с пятью лепестками.
Я даже не знаю... Может быть, если бы она сказала - "Я люблю тебя, Эндомиэль, я так люблю тебя. Я умру без тебя", может быть... может быть, я бы остался. Но она ничего не сказала. Она лежала, как мраморная статуя, все такая же бледная, как на празднике, скованная своими привычными ночной тревогой и холодом, а свеху, словно погребая ее под собой, падали с веток аниссы розовые лепестки.
Я обнял ее. О, нет. Я хотел обнять. Но не сделал этого.
Я ушел на следующее же утро.
Из городов, в которых я останавливался, мне нельзя было исчезать быстро - чтобы не привлекать внимания. Всякий раз, когда надо было уходить, Клиона наливалась алым цветом, так я узнавал нужное время. Всякий раз мой уход из местности был чреват поисками, преследованием - и я сжигал всю одежду, и резал волосы, и отращивал усы и бороду, и сбривал их, и красил волосы глиной в белый цвет и травами в красный.
Прошло три года, и я дошел до Этериона. Я помню, что та страна на самом деле прекраснее этой. Но, клянусь вам, теперь единственная моя земля - Этерион. Потому что она добыта потом и кровью, а не принесена на блюдечке горсткой лживых родственников. И моя Лура, иногда ласковая, а иногда кричащая и топающая ногой, Лудария, которая обижается неделями, которая никогда не молчит, а и любит, и ругает, как обычная женщина, самая желанная для меня из всех женщин.
Сказав это, он налил себе еще коньяка и выпил.
Колдунья посмотрела на него, закусила потрескавшуюся губу, провела сухой ладонью по волосам и, покачивая головой, бросила ему в лицо всего одно слово:
- Дурак.

запись создана: 27.11.2010 в 23:49

URL
Комментарии
2010-12-24 в 04:28 

Прочел на одном дыхании!!! Это прекрасно написано и это настолько глубоко и точно, что словами не передать. Все правда, до последнего слова, все его муки, вся ложь, которая разделяет его с домом, как чисто ты это поймала!!!
Меня переполняют чувства, какие-то невысказанные слова. Ты меня снова оживляешь своей книгой.

2010-12-24 в 20:58 

leabhar
Daniel Michaels
Самое странное что я вообще не знала про что писать. У меня не было замысла, когда я села - я вобще не знала, почему он ушел. Но я писала очень легко, как будто откуда-то списывала. А когда закончила - так и не поняла , как мне все это пришло в голову

URL
2010-12-24 в 23:22 

leabhar Да ты постоянно истину глаголишь, как творить начинаешь)) Такая история вышла ...интересная и многое объясняющая.

2010-12-26 в 18:12 

leabhar
.интересная и многое объясняющая.
что объясняющая?

URL
2010-12-27 в 04:05 

Да откуда идейки пошли в голове у братца, про то, что дома враги и про то, что уход - лучший вариант. И тонко прописаны все его метания-мучения.
И сколько раз он получается от своего имени отрекся - жуть!

   

Mo leabhar

главная